Виталий Абанов – Город Эйч (страница 5)
— Что? — девушка отстранилась и посмотрела ему в глаза — Я же сказала — МЫ победили. И все останется как есть. Как и было все это время, Рони. МЫ всегда побеждали, Рони. С чего ты взял, что победило Добро?
— Но…
— Посмотри на этот мир, дурачок. Разве в мире, где победило Добро было бы столько боли? — девушка встала и улыбнулась ему сверху вниз.
— Но ты сказала, что если бы победило Добро, то этот мир исчез бы…
— Что такое милосердие? Пристрелить загнанную тварь, Рони… — в ее руке появилось узкое лезвие и красная полоса разверзлась перед Рони…
— Все-таки она сдохнет. — сказал старый Эмилио. Рони сидел рядом с ним, вытянув ноги и отдыхая. Минутка передышки. Можно поговорить со старым придурком о том и о сем.
— Вовсе нет. — лениво ответил ему Рони. Они смотрели на старую суку, лежащую под деревом. Ее правая передняя лапа была изломана под странным углом и почернела. Если хорошенько приглядеться, можно было увидеть белые личинки мух в ране. Сука лежала и монотонно скулила, вытягивая одну и ту же тоскливую ноту.
— Она не может вытянуть долго. — сказал Эмилио: — И тебе бы лучше заняться своим делом.
— Я и так занимаюсь своим делом. — ответил Рони, протягивая Эмилио конверт: — Распишись.
— Что это? — спросил старик.
— Не знаю. — пожал плечами Рони: — я не читаю чужие письма.
— Это судебная повестка. — сказал Эмилио: — Они снова хотят вызвать меня в суд.
— Распишись. Иначе я не вручу ее тебе.
— Ну и пусть. Плевал я на судебные повестки. Передай Карлосу, что он может поцеловать меня в жопу. Да, прямо в мою черную, немытую жопу. — с удовольствием повторил Эмилио, зажмуриваясь и потягивая дым из своей трубки. Рони вздохнул и спрятал конверт в сумку. Он уже устал говорить, что не знает никакого Карлоса. Этот конверт он носил старику Эмилио вот уже два года. За это время он протерся и засалился. Старик не принимал конверт, и Рони относил его обратно на почту.
— Наверное я ее пристрелю. — сказал Эмилио, посасывая трубку: — Не дело смотреть, как тварь господня мучается.
— Не нам решать, жить ей или нет. — ответил ему Рони, вставая — Лучше присмотри в доме дощечку, я ей лапу примотаю, да в ветеринарную клинику свожу.
— Ты думаешь? — прищурился старик Эмилио.
— Конечно, перец ты старый. Вот на тебя самого без слез не взглянешь, а пристрелить себя из милосердия ты не дашь. Что же ты за других решаешь, а?
— Что же… наверное ты прав. И жизнь у меня одно расстройство, и спина ноет, и Карлос со своими прихвостнями достал, но это моя жизнь и это моя боль. Пойду принесу тебе дощечку. — старик скрылся в доме, а когда появился, то помог Рони примотать ногу у собаки.
— Что, письмо так и не возьмешь? — спросил Рони, уже уезжая.
— Нет. Не дело традиции нарушать, сынок. Да и потом — если возьму, то ты уже завтра ко мне не приедешь, верно? — старик улыбнулся и помахал рукой на прощанье.
А дробовик с потертым прикладом так и остался в доме.
Крупная рыба
На окраине города, там, где стояли старые уродливые здания, давным-давно приговоренные мэрией к сносу, в одном из таких зданий жил-был Морж. Здесь было дно города и те, кого жизнь, тщательно прожевав между коренными, все-таки выплевывала, они приволакивали свои несчастья и тела сюда. Здесь никто не спрашивал ни о чем, здесь все были равнодушны к бедам и горестям.
Они слетались как мухи на мед только в случае нечаянной радости — редкого зверя в трущобах. И их глаза горели, когда они смаковали подробности и ненавидели везунчика. Везунчика, как правило, находили потом где-нибудь в канаве, а то и он сам, не выдержав этих взглядов со всех сторон, вешался в дешевом гостиничном номере после ночи с одной из девочек Бэт.
Бэт только головой качала. "Не в коня корм" — говорила она, поводя широкими плечами, она говорила, что уж если бы ей выпало что-то подобное, то вот она бы… и вообще удачу нужно ловить за хвост. В свое время она была, да, вы не поверите, кем она была. Танцевала на сцене лучших театров, и однажды к ней даже подошел
Морж частенько заходил к ней, у них были общие дела, кроме того, она приводила его в восхищение своим странным ароматом властности. Он называл ее Королевой Червей и смеялся над своей двусмысленностью. Девочки Бэт обижались. Однажды одна даже залепила Моржу пощечину. Бэт, конечно, заставила дуреху извиниться, да только Моржу это было все равно. Он и не обиделся. Он знал, что у девочек есть причины не любить его. Да только было поздно. Да, было уже поздно.
Все дело в том, что Морж обладал талантом. Многие люди обладают талантами. Одни умеют играть на скрипке, другие умеют вышивать крестиком и петь в церковном хоре. Морж умел находить упавших на дно города. Маленьких, недавно оказавшихся на улице, симпатичных устриц. Они запирались в свои раковинки, в свои внутренние хрупкие мирки и многие из них погибали в переулках — кто от передозировки наркотиков, кого-то находил Грендель, а кто-то и сам погибал — от отчаянья. Но самых симпатичных и самых удачливых находил Морж. Он чувствовал их по запаху. Запах отчаянья. И глаза…
Морж знал свое дело. Он начинал издалека, осторожно, чтобы не вспугнуть добычу. Он знал свое дело. Плотник всегда смеялся над ним. Плотник делал все проще и быстрее. И вообще Плотник был деловым человеком. А Морж начинал издалека. Он знал — тем, кто отчаялся не нужен хлеб. Не нужен ночлег или деньги. Им нужна надежда. И он давал им ее. А потом он отводил их к Бэт. Морж имел все основания гордиться собой, ведь в заведении Бэт всегда было чисто и уютно и, во всяком случае, это было лучше, чем улица. Грендель продолжал выходить на охоту и полиция тут была бессильна — только время от времени то там, то здесь находили его жертвы. Поэтому и еще потому, что Бэт в обмен на новеньких давала ему пять сотен, Морж имел все основания гордиться собой.
— Смотри, — говорил он Плотнику, вернувшись от Бэт: — Я опять заработал деньги.
— Хорошо, — отвечал Плотник: — Иди и купи чего-нибудь выпить, — и Морж шел и покупал, а потом они с Плотником до утра сидели в синеватом дыму пьяного угара. Под утро Морж начинал плакать и жалеть всех подряд, а Плотник только мрачнел с каждой выпитой рюмкой.
— Подумать только, — всхлипывал Морж, не донеся до рта вилку с нанизанным на нее соленым огурцом: — Эта девочка мне доверилась, а я продал ее в публичный дом! Какая же я все-таки сволочь… — и он опускал вилку и грустно смотрел на нее. Плотник молчал.
— Как ты думаешь, дружище — спрашивал Морж через час: — они будут меня ненавидеть, а? Ведь я спас их от Гренделя и спас их от улицы.
— Я ведь делаю это не ради денег, — разглагольствовал он спустя еще час: — Я ведь делаю всем добро. Я — добрый человек, дружище. Вот, посмотри. — он откладывал вилку и начинал загибать свои толстые как сосиски пальцы: — Девочку с улицы вытащил? Вытащил. Можно сказать — спас человеческую жизнь. Это раз. Бэт довольна, что у нее новенькая, значит, и ей добро сделал. Это два. И ты, тебе, вон выпить купил, правда? Тоже добро. Значит, кругом я творю добро! — и он ронял голову на стол.
Плотник к тому времени уже похрапывал стойким сном завзятого алкоголика. А утром Морж умывался, одевал те из вещей, что еще не успели сноситься до дыр, и шел в город. На промысел. Он зашел к Бэт и пропустил рюмочку-другую, потом зашел к Осе Циммерману и попытался выторговать у него вставную челюсть за две сотни, но плюнул и решил обойтись старой. Ося только глаза прищурил вслед. День решительно не задавался и Морж уже было решил идти и сыграть с дружками в пульку, как вдруг на углу Пятой и Портовой он почувствовал ЕЕ.
О, в жизни каждого рыбака бывают мгновения, когда он мечтает поймать СВОЮ рыбу. Очень большую. Практически кита. Самую лучшую. На легкую удочку и червя. Вершину своей карьеры, ту, после которой можно поставить удочки в угол и насмешливо улыбаться в ответ на рыбацкие небылицы с разведенными в стороны руками и прихлопыванием по колену. Да, в жизни каждого рыбака есть такие мгновения. Но не каждому удается воочию увидеть свою мечту. Ту самую рыбину. Тот самый золотой миг удачи. Поэтому Морж замер. Он остановился, не в силах поверить самому себе, все его тело трепетало, как у хорошей охотничьей собаки, а ноздри втягивали воздух. Глаза пробегали вверх и вниз по ее телу, а он все еще не мог себе поверить.
О, это была поистине настоящая добыча. Она шла сквозь ряды чернорабочих, торговок, пьяниц и ворюг так, словно несла знамя. Она шла и люди расступались перед ней, так, чтобы потом сомкнуть ряды за ее спиной и завистливо зашипеть вслед. А она шла вперед, и только Морж мог заметить отчаянье, наполнявшее ее глаза, сквозившее в том, как она упрямо сжала губы в линию, как она отмахнулась от какого-то уличного приставалы, как она поправила свои волосы и дотронулась до распятия, висевшего у нее на груди.
В эти мгновения Морж пережил целый калейдоскоп чувств. Он знал, что это идет его добыча. Азарт, нетерпение, но в тоже время и волнение, тревога. Он боялся, боялся неизвестно чего, так как не боялся в самый первый раз. Вдруг она исчезнет, пропадет, растает в воздухе как мираж, ведь это не может быть правдой.