Вита Паветра – Кремовые розы для моей малютки (страница 57)

— Допрос окончен, — улыбнулся Фома. — Понял вас, сержант Шамис, отчасти солидарен.

Тот опять кивнул.

— Хорошего философа вырастил ребе Авраам. И не только вырастил, но и отдал. Тезка его библейский сына своего хотел отдать, единственного, кровь от крови и плоть от плоти своей, твой дед — отдал внука. Преклоняюсь.

— Спасибо, я непременно передам. Шеф! Но если надо — я же не только философию… я и в морду могу дать. Говорят, и стреляю отлично. Все, что потребуется для дела!

— Просто идеал! — всплеснул руками Фома, и Самуэль покраснел от смущения.

— Я не хвастаюсь, шеф, я серьезно.

— И я серьезно, — улыбнулся Фома. — А теперь — идемте, наконец, ужинать.

[i] 170 миль/ч — 273. 53 км/ч

Допустимой скоростью на автобане считается 70 миль/ч — 112 км/ч

[ii] Куколка

Глава 23

Зачем она зашла в этот бар, на задворках главной площади? Чтобы — что? Забыть свой поход в Управление полиции, куда ее отконвоировала медсестра из клиники доктора Уиллоби? Забыть и забыться… перед дальней дорогой? Возможно… Анна присела за грубый деревянный стол и заказала две пинты пива. Явно не лучшего, но самого дорого здесь. Зачем — она и сама не знала, но сидеть просто так, предаваясь воспоминаниям, считала неприличным. Ее поход в полицию, а затем поездка… нет, про это она сейчас думать не станет. Нет, ни за что!

…В Управлении полиции она ехала, предвкушая встречу с братом. Семь лет, Господи мой боже, семь лет она ждала этого дня! Ее провели в кабинет комиссара Фомы Савлински.

Когда она переступила порог — все вздрогнули. В наступившей тишине слышно было, как жужжит муха, попавшая в пустую пивную бутылку. Наконец, кто-то медленно и растерянно произнес:

— Вот вам, парни, и привет с того света.

Кажется, это были слова черноволосого верзилы в кожаной куртке, у самого окна. Стоящий рядом высокий худощавый парень, с печальными семитскими глазами, хмыкнул и покачал головой. А третий, простоватый крепыш, рыжий и веснушчатый, встрепенулся. В глазах его был… нет, не страх. Ужас. Как будто он увидел привидение среди ясного, белого дня.

— Добрый день! — радостно воскликнула Анна. Реакция полицейских ее изумила: что с ними, отвыкли от вида красивых леди? Хм… возможно. — Как я рада, что попала сюда — наконец-то! А где мой брат, Патрик? Я хочу его видеть!

Человек, сидящий за столом и так-то угрюмый какой-то… туча тучей!.. после ее радостного возгласа, нахмурился и помрачнел еще сильней. Не лицо — ноябрьское небо. Мрак и безысходность. Такое лицо бывает у доктора или судьи — перед вынесением смертного приговора. «Обжалованию не подлежит!» — тяжелым басом произнес голос в ее голове. Внезапно Анна вспомнила свои сны — жестокие и страшные, все поняла, и невидимая ледяная рука сдавила ей горло.

— Патрик… Мой брат…что с ним? Он жив?

Она еще надеялась услышать подтверждение, она так этого хотела. Ну, же… ну! Скажите мне, угрюмый господин комиссар Как-Вас-Там, скажите мне: «Ваш брат здоров и невредим. Он тут, за дверью» или хотя бы: «Патрик в госпитале, но рана пустяковая. Через два дня — выпишут». Скажите, что он уехал из города — временно, но скоро вернется… что он занят, но скоро освободится… да черт побери!.. что он упился скверным виски и мучается похмельем… что он сейчас в борделе. Господибожемой, о чем я думаю?! Пусть, пусть — мне не стыдно за него, мой брат все равно — лучший! И всегда был таким, и всегда будет. Умоляю Тебя, пусть он будет жив! В госпитале или борделе — только не в могиле… нет! Нет-нет-нет, не надо… пожалуйста… пожалуйста… ведь для Тебя этого ничего не стоит…умоляю Тебя!»

Господин комиссар оборвал ее горячечный мысленный монолог.

— Ваш брат погиб, леди Анна. Примите мои соболезнования.

— К-когда это случилось? — выдохнула она.

— В ночь с 12 на 13 июня.

У Анны все поплыло перед глазами. Значит, она бодро вышагивала в поисках заветной гостиницы, а Патрик в это время умирал? И она еще страдала из-за сломанного каблука и скверного асфальта под ногами… Господи.

— Как он погиб? — тихо спросила Анна. — Не бойтесь, господин комиссар, я н-не упаду… охх!.. в обморок. Я просто хочу знать, я должна. Имею право.

— Имеете, — нехотя согласился Фома. — Его застрелили.

— Он… он не мучился?

— Он просто не успел, миледи. В Патрика выпустили семь пуль, это наверняка.

— Слабое утешение, — выдохнула Анна, пряча лицо в ладонях. Фома видел, что сдерживается она из последних сил. Молча налил и протянул ей стакан воды.

…Через десять минут разговор возобновился.

— Получается, он жил по поддельным документам, — сказал Фома.

— Отчасти, господин комиссар, — грустно улыбнулась Анна. — О*Рейли — фамилия слуги, который нянчил Патрика. Его сын был ровесником моего брата и отдаленно похож на него. Очень отдаленно, но все-таки. Они дружили. А потом сын О*Рейли погиб, упал с обрыва. Патрик сильно переживал, может быть, поэтому и решил…

— …обмануть закон. Я понимаю, что все это очень романтично и красиво. Больше подходит для синема или романа. Выдавит слезу у нежных барышень, — проворчал Фома.

— Но Патрик не хотел ничего плохого, господин комиссар, — умоляюще сложив руки, произнесла Анна.

— Не хотел, да вышло, — вздохнул Фома. — Теперь из-за романтических бредней вашего брата непонятно даже, какая фамилия будет стоять на его памятнике… черт побери!

— Скажите, миледи, зачем вы представились учительницей этой жуткой бабе?

Анна смутилась.

— Понимаете, господин комиссар, мне не только хотелось увидеть брата, мне хотелось ненадолго стать другой женщиной. С которой не произошло, да и не могло произойти всего, что произошло со мной.

Фома покачал головой. «Два сапога пара — что брат, что сестра».

— И угодили из огня да полымя. А появись вы на пороге «пряничного домика» в истинном обличье — ничего бы и не было.

— Я вам бесконечно благодарна, господин комиссар. Мне даже не хватает слов, чтобы это описать. Если бы не вы… — она вздрогнула.

— Все уже позади, — улыбнулся Фома. — Теперь все будет иначе. Должно быть так.

…Совсем рядом кто-то выругался — крепко и громко. Анна вздрогнула и вынырнула из своих воспоминаний. К ней неожиданно подсел унылый длинноносый господин: весь какой-то «помятый», будто выкрученный — усталыми руками старой прачки. Господин весьма неопределенных лет и рода занятий.

— Доброго вам денечка, дамочка! — улыбнулся он. — Кого-то вы мне шибко напоминаете… красавчика одного. Полицейским был, но и нас — нет, не чурался. Патриком его звали, кажись.

— О*Рейли?

— Он самый, дамочка. А что, знакомы с ним?

— Как не быть — это мой родной брат, — вздохнула Анна. — А этот господин, смотрю, никак не успокоится. Почему он злится?

— Дык за дело, — развел руками «помятый» господин. — Ваш брат у него бабу отбил. Казалось бы, зачем? Их вокруг него мельтешило — как мошкары вокруг фонаря. Проходу ему не давали.

Он вздохнул.

— И ведь не просто бабу — невесту. У них все на мази было, к свадьбе шло, пару недель до венчания оставалось. И тут явился Патрик. И красавицу нашу — фьюитть! — взял да и сманил. Ладно бы, сам женился. Простить нельзя — понять можно. Хрена вам! Отбил, да и бросил. На месяц его «любви» хватило. Бедолага назад, к жениху, метнулась — а тот ее послал, в сердцах. Она потом на себя хотела руки наложить. Успели из петли вынуть, спасибо святой Кларе.

— Зачем он так? — тихо, почти шепотом, спросила Анна. — Нет, не могу поверить. Мой брат жестоким не был. Никогда.

— Не был, не был — да и стал, — пожал плечами «помятый» господин. — Я как-то встретил его в «Тележке старого Джо». Самый захудалый, паршивый бар — гаже некуда. И посетители, и обслуга — просто дрянь. А уж пиво какое…ойй! — он скривился. — Из наших никто в ту помойку — ни ногой. И тут вижу — Патрик, ба! И набрался уже до мутных глаз. Я возьми, да и спроси: зачем так? Не жалко бабу? Молодая, красивая, полюбила тебя.

Он как треснет кулаком по столу — вокруг аж оглянулись. Кто-то даже кружку уронил, не донес по назначению, ага. Патрик тут как заорет: «Я, что, один должен страдать?! Да?!» Чуть не подрались мы в тот вечер. Но не подрались все ж таки. Много было подобного — всякий раз драться, кулаки собьешь. М-да. Ох, заболтал я вас, — глядя на притихшую девушку, внезапно спохватился «помятый» господин. — Простите, за все, что наплел тут; что подпортил светлый образ, — покаянным голосом произнес он. Одним махом допил выдохшееся пиво, поклонился и ушел. Только дверь входная стукнула, глухо так.

Анна осталась сидеть одна, в тягостном молчании. Обескураженная, ошарашенная. С соседних столиков за ней наблюдали. Пристально, молча. С неиссякаемым любопытством.

— М-да. Шлепнул грязи на светлый образ, — шмыгнув носом, произнес очень неказистый, тощий господин в красном, траченном молью, шарфе. Один из тех, кто сидел в углу и молчал. — И ведь считает, что не сбрехал ни на грош. Не сойти мне с этого места!

Анна уставилась на говорящего. Что еще малоприятное она сейчас услышит? Какие откровения? Неказистый господин в драном шарфе снова шмыгнул и вздохнул. И неожиданно улыбнулся. Половина зубов у него отсутствовала, однако у девушки от этой улыбки внезапно потеплело на сердце.

— Вы, барышня, не слушайте никого, — продолжал господин в шарфе. — Много любителей найдется навалить говнеца на того, кто ответить уже не сможет. Присуще людям. Застарелая болезнь рода человеческого, — он еще отхлебнул пива и, с наслаждением, выдохнув, заметил: — Диалектика! В общем, не переживайте, барышня, и близко к сердцу эту брехню не принимайте. Ни к чему это.