Вита Паветра – Кремовые розы для моей малютки (страница 56)

— Кажется, я кричала. Потом упала на пол и каталась, царапая себя. И билась, билась головой об пол. Мне даже рассказывать об этом страшно — я как будто вновь проваливаюсь туда, в тот день. И вновь переживаю этот ад.

Измученные, полные слез, глаза Мерседес уставились на Фому.

— И вновь мне чудится, что никто меня не спасет, что мне не выбраться оттуда. Никогда.

Она судорожно вздохнула.

— Но вы все-таки здесь, — осторожно заметил господин комиссар. — И сейчас вам ничего не угрожает.

Девушка усмехнулась. Достала платок, утерла слезы и высморкалась. И попыталась улыбнуться в ответ. Вышло не очень…

— Я здесь, да.

Бабка прибежала на мои крики — и, с порога, все поняла. Странно, если бы наоборот. Она тут же погнала Глорию за «тем самым пузырьком», вдвоем они скрутили меня и влив почти все его содержимое, привязали к кровати. Очень прочно. И так сильно, что мне даже сейчас мерещится — толстые веревки впиваются, а потом — врастают в мою кожу… почти до костей.

— Было в вашей бабушке что-то доброе, человеческое, — недоверчиво хмыкнул Фома. — Ну, надо же!

— Ага, было. Когда я пришла в себя, Глория побежала доложить об этом — она всю ночь и часть утра просидела возле моей постели, караулила. Судя по ее лицу — не как жертву собственной дурости и неосторожности, а как малолетнюю преступницу. Осуждала меня тогда, сильно осуждала.

Ну, привела она бабку. Та меня развязала и…

— …обняла, отругала, как следует, за неосторожность, все объяснила… и повела завтракать? — перебил ее господин комиссар нарочито бодрым голосом. Ох, все он преотлично понимал.

Мерседес криво усмехнулась.

— Развязала и закрыла дверь, а Глории велела снаружи встать. На страже.

«Ну что, дрянь? Оклемалась?!», спросила бабка. А потом она меня измолотила. Била, пока не устала, не выдохлась. Пока у нее кулаки не заболели. Я, конечно, пыталась сопротивляться, но после той сладкой отравы сил у меня почти не осталось…

А бабка все била и била, приговаривая: «Это за вранье! Это за кражу! Это за то, что больших денег меня лишила!.. за то, что мне из-за тебя, поганки малолетней, выкручиваться пришлось!.. за то, что тень на мою репутацию упала из-за тебя, твар-ри! Еще раз хапнешь то, что тебе не назначено — калекой сделаю! Идиоткой, у которой изо рта слюна течет, которая под себя ссыт и срет… без ног, без рук, без мозгов!!! И ничего мне за это не будет, потому что никому ты не нужна. Никому, кроме меня, поняла?!» Она и хуже ругалась, да я повторять не хочу, — устало махнула рукой Мерседес, будто отгоняя страшное видение.

— Да ведь она сама вам тогда проболталась, — не выдержал Фома.

— Мне было 13 лет. Никому не нужный ребенок. Диковатый и совсем еще дурной. Но даже если я решилась бы рассказать все вам… даже если так, толку-то? Во-первых, бы никто не поверил, просто обвинили бы меня в клевете, а во-вторых, «топить» собственную бабку — нет, это не ко мне.

— И после того случая вы почти перестали есть, — полувопросительно, полуутвердительно сказал Фома.

— Да, ужасно боялась отравиться. Бабка и раньше нас особо не жаловала: на людях, через слово присюсюкивает, а глаза злющие. И будто неживые: осколки засиженного мухами стекла, а не глаза. Я ведь от бабки три раза сбегала, но меня возвращали. «Доброжелатели», смолы им горячей семи сортов! Умилялись своей «доброте», упивались ею.

— И, что, не нашлось ни одной живой души, кому бы ты верила, кто бы тебя любил? Да хотя бы словами поддержал?

Те, кто мог бы ее тогда поддержать… мог бы, но… и думать об этом лишний раз — нет, не хотелось.

Она с пяти лет знала: родители к ним с сестрой никогда больше не придут. Бабушка сказала, что они ушли на небо, там и останутся. Поэтому Мерседес часто снился сон — всегда один и тот же: ее родители идут по облакам, словно по ступенькам. Отец первым, мама — вслед за ним, он помогает ей — подает руку и бережно подсаживает, если очередная ступенька оказывается слишком крутой или непрочной, и так и норовит улететь из-под ног. Они идут все вверх и вверх… не оборачиваясь. Они смеются. Криков маленькой темноволосой девочки там, на земле — они не слышат. Как не видят ее слез. И удаляются, удаляются… пока не исчезают совсем.

Этот сон повторялся первые десять лет после их гибели — всегда один и тот же, не меняющийся ни на йоту. Так бывает, когда смотришь синема, и лента вдруг начинает сбоить, по экрану идет рябь, скачут серые сполохи, раздается визг и треск, а потом — вновь открывается прежний кадр… и так бесконечно.

Рассказать это сейчас? Нет. Нет-нет-нет!

Мерседес дернула уголком рта и нехотя призналась:

— Была одна тетка, нестарая еще. Жила по соседству. Очень меня жалела.

Фома молчал, слушал. Очень внимательно.

— А дальше что?

— Дальше ничего. Жила-была, да померла.

— И, что, больше никого потом не нашлось? — повторил Фома.

Мерседес опустила взгляд. Плечи ее поникли.

— Больше никого, — одними губами произнесла она и вновь махнула рукой. На этот раз, отгоняя воспоминания.

— Три года я промучилась. Пила только воду, ела овощи и хлеб, который Стрелиция втайне покупала для меня в булочной у кафедрального собора. Хлеб там — лучший в городе. На бабкины злые вопросы я отвечала одно — что выполняю свое обещание. Не спорила, не ругалась. Но дверь в свою комнату теперь запирала каждую ночь. Да-да-да! Хоть я и делала независимый вид, но бабку панически боялась — старуха могла сдержать угрозу. Как она, в порыве ярости, не выбила мне зубы и глаза, не переломала руки и ноги — до сих пор удивляюсь. А тогда я просто поставила цель: выжить и удрать, навсегда. Куда угодно: в лес, на маяк, да хоть к пингвинам в Антарктиду, на самый край света — лишь бы подальше! На голой земле спать или в дупле, на грязном чердаке или в полусыром подвале, только бы старуху никогда не видеть! А потом я поняла, что с паспортом и далеко убегать не надо.

Все слушали ее молча, очень внимательно.

— Я не могла выдать ее, поверьте. Бабка ненавидела нас, но все-таки не сдала в приют. А ведь могла. Однажды я попросила Стрелицию: «Расскажи, как там живут?» — и протянула ей бумагу и ручку. Она оттолкнула мои руки, замычала, замотала головой… в глазах ее был такой ужас. Казалось, она сейчас заплачет. Я долго ее потом успокаивала, господин комиссар, очень долго.

— По условиям контракта, ваша бабушка не могла ни передать опеку над вами постороннему лицу, ни поручить воспитание и уход человеку, не связанному с вами близким кровным родством. И, уж тем более, не могла сдать вас в приют. Она вас ненавидела — вы требовали слишком много сил и времени, вы откровенно ей мешали, но это ежедневное и многолетнее терпение весьма хорошо оплачивалось. Я бы даже сказал — великолепно. Ваша португальская родня не скупилась… точнее, она откупалась от вас и весьма щедро. Вы, самим фактом своего существования, мешали и той, и другой стороне. Но для одной стороны — являлись источником постоянного пассивного дохода, для другой — запасным вариантом. Вас не любили ни здесь, ни там, но вас очень — очень!!! — высоко ценили. Именно вас, первенца, старшую дочь, а не вашу сестру. Но если бы с вами что-нибудь, Боже упаси, произошло — она заняла бы ваше место. Люди — смертные существа, а уж дети — дети особенно. Поэтому вас ценили и оберегали. Обеих, на всякий случай. Корысть денежная и корысть моральная, сойдясь воедино — защищали вас лучше любого охранника.

— Угу. Бабка меня ценила, что едва не убила, — хмуро сказала Мерседес. — И грозилась покалечить.

— Думаю, она сто раз впоследствии пожалела об этом. Нет, не из раскаяния. Из опасения все испортить. Сорвалась, а потом опомнилась… Думаю, она не причинила бы вам зла — до сегодняшнего дня. Повторюсь: до дня своего второго совершеннолетия вы были в полной, абсолютной, безопасности. Ей было необходимо сохранить вас, в целости и ясности рассудка…

— … чтобы потом убить?

— Странно, не правда ли? Именно, чтобы убить. Или надолго спровадить в тюрьму — любым доступным способом, а там — как знать, вы там и сами померли бы, или кто-либо этому помог. Но сначала вы должны были подмахнуть доверенность. Как это вы сумели устоять — бабушка ваша умела быть очень убедительной.

— Я что попало не подписываю, — отчеканила Мерседес. — Хоть убивайте.

«М-да, и это проверено на деле», подумал господин комиссар. «Железный характер у девчонки.»

Он обвел глазами присутствующих — «ребятишки» по-прежнему молчали, сидели тихо-тихо — как ученики в воскресной школе, бг-г! И не скажешь по их виду, что бравые полицейские. Ну, хватит с них на сегодня ужасов и разоблачений… да и мясо в духовке перестоит — не угрызешь потом. Даже тезка его — и тот не угрызет. Вот еще кое-что узнать бы и на этом все. Только бы не обидеть ненароком, хм.

— Самуэль, можно задать тебе личный вопрос? — спросил Фома. — Только он, как говорит наш Медведь, совсем дурацкий. Ты уж меня заранее прости, ладно?

Сержант Шамис уставился на шефа большими, «вечнопечальными», глазами. Потом — кивнул: давайте свой вопрос. Отвечу…

— Почему ты, парень, никогда не улыбаешься?

— Шеф, но разве мир не лежит во зле? И у нас с вами работы меньше не становится — до Судного Дня всю не переделать. Тут не до улыбок.

Фома немного подумал.

— Это у тебя кредо такое, значит?

Самуэль сдержанно кивнул.