Вита Паветра – Кремовые розы для моей малютки (страница 45)

Отрицающий жест.

— Значит, в холодильнике? Промышленных размеров то есть в отдельной комнате?

Согласный кивок.

— Он находится в пристройке или в доме?

Она схватила бумагу и быстро написала: да. В нижнем ярусе, вход со двора. Тринадцать ступенек вниз.

— Спасибо. Теперь, будьте любезны, подпишите ваши свидетельские показания, — произнес Фома, не до конца веря своей удаче.

И она все подписала.

— Объявляйте группу на выезд, — сказал господин комиссар, поспешно надевая плащ. Обернулся к Хильде-Стрелиции и, не терпящим возражений тоном, произнес: — Два офицера поедут с вами, мисс.

Она печально кивнула.

Тело мертвой великанши напоминало куклу, сломанную чьими-то злыми руками. В нем почти не оставалось ничего человеческого, вот же странность. К этому невозможно привыкнуть, с горечью, подумал господин комиссар. Хоть ты сто лет живи и наблюдай подобное.

— Мышьяк, — сказал судмедэксперт. — Все признаки налицо. Прямо классика, хоть ты снимай — и в учебник. Бедняга, она позвала бы на помощь…если бы могла.

— Если бы могла, — хмуро откликнулся господин комиссар.

Банку с мышьяком отыскали почему-то в кухонном шкафу. На одной из верхних полок, рядом с ванильным сахаром и сахарной пудрой. Чуть поодаль разместились банки с мукой и пряностями. Все в абсолютно одинаковых банках мутного голубого стекла. Бог весть почему, не подписанных.

— Убийца не нашел ничего другого или просто сильно торопился. И притравил беднягу, будто крысу, — покачал головой судмедэксперт.

— Вы всегда храните отраву вместе с продуктами? — спросил Фома. — И как она, кухарка, могла перепутать банки? Ванильный сахар и мышьяк… м-да.

— Что вы хотите, господин комиссар, — поджала губы миссис Тирренс. — Бедняжка была не в своем уме. Наверное, устала: последнее время заказов у нас многовато. Их всегда хватало, но сейчас — особенно. У моих «кремовых роз» — идеальная репутация, думаю, вам это хорошо известно. Перетрудилась, бедняжка, народ шел почти без остановки… вот и помутилось сознание. Да еще и запила все это ромом.

— Ваша служанка, Фрида Петерссон, была пьяницей?

— Что вы, господин комиссар, как можно! Просто она считала себя трехъярусным шоколадным тортом, в помрачении своем, и страшно боялась, чтобы ромовая пропитка не испарялась. Бисквит без рома — сухая, безвкусная лепешка. Просто дрянь. Укор ее кулинарному таланту. Вот и «пропитывалась» вечерком. Иногда.

— И в этот раз — особенно щедро, — сказал Фома. — Хм!

— Именно так, господин комиссар, именно так. Я не корила ее за выпивку — работала моя дорогая Глория честно и старательно. Гениальный кулинар, уж поверьте. Была. И запишите, господин комиссар: когда я выходила из кухни — она была еще жива.

Фома подошел к судмедэксперту.

— Отпечатки пальцев миссис Тирренс есть на банке, разумеется.

— Угу, — буркнул Новак.

— Но зачем, зачем?! — недоумевал Фома. — Резать курицу, несущую золотые яйца — это даже не преступление, это идиотизм. А старуха — отнюдь не дура. Может быть, и впрямь сама отравилась, перепутала?

Он снова подошел к старухе.

— Миссис Тирренс, когда мои люди закончат осмотр, вы поедете с нами в Управление. Необходимо ответить на несколько вопросов.

— Я обвиняемая? — прищурилась старуха.

— Пока только подозреваемая, — улыбнулся Фома. — Буду очень признателен, если вы сейчас покажете мне свою Комнату. Так назвала ее ваша служанка, Хильда Петерссон. Или как ее там? Стрелиция?

— Стрелиция Королевская, господин комиссар, — с умильной улыбочкой, поправила его миссис Тирренс.

Фома хмыкнул.

Глава 19

— Никогда здесь не была, ужасно любопытно, деточки мои! Ужасно! Скромненько, да… бедновато, бедновато. Ах, какая жалость, малюточки мои! — ворковала миссис Тирренс, по дороге в допросную. И ямочки играли на ее щеках.

Как будто она не подозреваемая в деле о преднамеренном убийстве, а звезда синема, которую уломали дать интервью полиции. С трудом уломали, вот оно как! А два полицейских, идущих следом, и господин комиссар — тому солидное подтверждение. А газетчики с фотокамерами — те позднее подъедут, обязательно! Радостная миссис Тирренс не умолкала ни на минутку, черт ее побери!

Фоме хотелось опустить на голову болтливого чудовища что-нибудь потяжелее. Например, их знаменитую табуретку, которую ненавидело все Управление: снизу доверху — и наоборот. Об нее спотыкалось начальство — в редкие и неприятные моменты административного рвения, хозяева кабинета — по сто раз на дню, посетители — виновные и безвинные, охранники, уборщицы и даже — пару воров-гастролеров, сдуру «навестивших» кабинет. Одним словом, все.

Люди набожные мечтали, что сам Господь — в пламени, под ангельское пение, сошел с небес и забрал облезлую деревянную уродину в качестве сувенира. Вольнодумцы заявляли, что ее скорей утащит другое ведомство, издревле конкурирующее со Всевышним: «И туда ей и дорога!» А пока «бессменную» табуретку перекрестили в «бессмертную» и сложили о ней сагу.

Сага о табуретке

Табуретка стала знаменитой и получила неприкосновенность после визита августейшего семейства, в полном составе. Произошло это лет двадцать тому назад.

В тот день господин суперинтендант произнес блистательную речь перед высочайшим семейством, зашедшим в кабинет Фомы Савлински. Начальство охало, ахало и закатывало глаза, перечисляя достоинства своего подчиненного. Ни одного нераскрытого дела, блестящие показатели, да-с. Умен, проницателен, отважен. Умеет найти подход к кому угодно. Просто находка для Управления: если такой не искоренит, в конце концов, организованную преступность, то кто же, дамы и господа? Кто же еще?!

Начальству было невдомек, что упомянутое семейство изрядно утомилось и желало просто где-нибудь присесть. Прямо сейчас — и ни минутой позже, для чего сойдет и первый попавшийся кабинет. Особенно переживала нянька-кормилица, державшая на руках наследника престола. Оба — и нянька, и полугодовалый младенец — изнывали от жары, шума, обилия людских лиц и голосов. Когда Их Величества изволили войти в это небольшое помещение, нянька мазнула взглядом по сторонам и скривилась от унылого зрелища. Младенец, «сварившийся» в коконе из пеленок с вензелями, тут же заорал во всю глотку. Нянька мысленно позавидовала дитяти: ей тоже хотелось заорать погромче, зарыдать пообильнее, просить воды, вина, полкоролевства…, а потом — лечь на пол. Ибо ноги ее, короткие и крепкие, гудели нещадно. А нельзя, нельзя… ох, ничегошеньки нельзя. От дикой усталости и жары в голову несчастной бабе лезли непочтительные мысли. Укачивая вопящего наследника, она увидела, наконец, свое спасение. Новенькую, свежевыструганную табуретку.

Пока шеф полиции заливался соловьем, расхваливая своего подчиненного, а Их Величества, с доброжелательными и снисходительными улыбками, изображали каменные статуи, кто-то из охраны на цыпочках подошел к няньке и, с поклоном, знаками, предложил ей сесть. Как особа, отмеченная высочайшим покровительством, она могла позволить себе некоторые вольности. Например, сидеть в присутствии Их Величеств. Она и просидела — ровно 15 минут. Маловато, конечно. Однако наследник угомонился и заснул, а ноги (чтоб их, окаянных!) перестали гудеть.

… Прошло двадцать лет. Младенец вырос и благополучно занял престол. А табуретка обрела славу — неожиданную и совершенно ненужную для деревяшки. И не только славу, но и свое, маленькое, бессмертие. Верноподданнические чувства шефа полиции были всем известны. Коллеги Фомы смеялись: что, если бы табуретка соприкоснулась не с задом королевской няньки и кормилицы, а с задом короля-отца? Бг-г! Тогда б ее точно унесли в музей полиции, где она благоговейно хранилась бы…, а не лезла под ноги всем подряд. Аминь!

… Господин комиссар очнулся — и зашел в распахнутую кем-то из сопровождающих дверь допросной. И первое, что он увидел — была «бессмертная» табуретка. Впрочем, уже через минуту господину комиссару стало совсем не до нее.

Он вспомнил, как там, в кукольном домике — кажется, его кто-то назвала «пряничным», как в старой, очень злой сказке — они зашли в похожую дверь. Одну из дверей в подвале, оказавшемся неожиданно огромным. И за той крепкой, окованной сталью, дверью — была комната. Совсем небольшая. Они зашли туда — и обомлели. В уютном и явно дорогом кожаном кресле восседал… скелет, а вокруг него как будто парили в воздухе крохотные скелетики. С настоящими крылышками, брр!

— Миссис Тирренс, зачем вы храните в подвале мужской скелет? — спросил господин комиссар, когда все заняли свои места.

— Это мой покойный муж, Арчибальд. Милый Арчи, красавчик и весельчак. Он так много дал мне, так меня любил. И ноги у него были невероятной красоты, хи-хи! Господин комиссар, я тоже его сильно любила…и, когда он умер, не смогла с ним расстаться. Одна мысль, что его навсегда скроет земля, тьма могилы, а там эти мерзкие, белесые… фу, гадость! Я решила избавить тело моего драгоценного мужа от подобной участи. Я весьма недурственный химик.

— И как вам это удалось?

— Ах, господин комиссар! Зачем вам эти мелкие, малоприятные подробности, — ласково улыбнулась старуха. — К делу они отношения совсем не имеют. Уверяю вас!

— Ну, хорошо, оставим это… пока. Зачем там скелеты птиц?

— Мой дорогой Арчи при жизни их так любил, — вздохнула миссис Тирренс. — Мелких, сладкоголосых пичужек. Арчи любовался ими каждый день, с восхода и до заката. Разве могла я лишить его этой радости после кончины? Разумеется, не могла.