Вита Паветра – Кремовые розы для моей малютки (страница 44)
Она любила сестру, она любила хозяйку, поэтому сейчас ее сердце рвалось надвое. Больно-то как… очень больно. Будто бы режут ее сердце надвое, медленно… раскаленным гвоздем. Режут его, режут… никак не разрежут пополам. Она жила счастливо все эти годы и давно забыла, что бывает — вот так.
Она не хотела идти, ведь это значило — предать такую заботливую и милосердную хозяйку. Их доброго ангела-хранителя.
Она не могла не прийти, ведь это значило — предать сестру, оставить ее убийцу без наказания, ее смерть — неотмщенной.
Ее сестры, ее Глории Великолепной или Фриды, милой Фриды — талантливой, нежной и доброй, но главное — очень, очень красивой. Лучше нее, Хильды, напрочь лишенной каких-либо умений и такой неказистой — лучше во сто крат. Она пыталась понять — зачем хозяйка так поступила, ведь они были ей так преданны, так ее любили… зачем, зачем?! Они каждый день и час платили добром за ее добро… зачем же, зачем?! Нет, это непостижимо. Значит, иного выхода у нее нет. Ах, если бы она могла сейчас упасть замертво! Как это было бы хорошо… неправильно, но хорошо, так легко и просто. И страшный выбор ей делать бы уже не пришлось.
Она вышла из машины. Тяжело вздохнула, с упреком взглянула на небо — и переступила порог Управления полиции.
Когда нелепая женская фигура возникла в дверном проеме его кабинета — у господина комиссара похолодело на сердце. Ох, и скверное предчувствие! На этот раз Хильда Петерссон — она же Стрелиция Королевская — не походила на героиню синема или сказки. Теперь ее можно было выделить в толпе, исключительно, из-за немалого роста. Все остальное — скромное, «глухое», платье, грубые угольно-черные чулки и туфли — самые заурядные. Только руки необычные для женщины — грубые, натруженные, очень крупные и сильные — почти, как мужские.
— Добрый день! Мисс Хильда Петерссон? — и, когда та кивнула в ответ, улыбнулся: — Прошу вас, присаживайтесь.
Ее реакция поразила господина комиссара: великанша сделала книксен и, боязливо глядя на полицейских, осторожно присела на краешек стула.
— Уважаемая мисс Петерссон, я в курсе, что вы не способны озвучить свои мысли. И сурдолог болен, к сожалению. Ничего страшного! — торопливо добавил он, видя ее расстроенное лицо. — Я буду задавать вам вопросы, которые станет записывать мой помощник, сержант Шамис, а вы будет писать ответы. Потом вы прочтете их внимательно и поставите дату и свою подпись. Вы согласны?
Она потупилась и закивала опущенной головой: да, конечно, разумеется!
— Самуэль, дай мисс Петерссон бумагу и ручку.
Слезы потекли по ее впалым щекам, а натруженные рука безостановочно выводила: «Убила Глоричку мою убила убила убила убила убилаубилаубила…» Веки ее опухли: видно было, что до прихода сюда, она рыдала не один час. Слезы и сейчас застилали ее глаза, и потому буквы сливались, налезали, наплывали одну на другую, но прекратить писать она не могла, никак не могла остановиться, никак, нет-нет-нет… И несчастная все писала: повторяя одно и то же слово — «убила».
Господин комиссар потянулся через стол и накрыл ее руку своей. Кисть несчастной мелко-мелко дрожала, пальцы будто судорогой свело. Постепенно, очень медленно они разжались, и ручка, с негромким стуком, упала на дощатый пол.
— Мы накажем убийцу вашей сестры, — сказал Фома, не отпуская руки несчастной женщины. — Обещаю вам, мисс Петерссон. Я вам — обещаю.
И тут ее бледные, вечно неподвижные губы внезапно ожили. Они — разомкнулись. Они дергались, извивались, обнажая неровные зубы и розовые десны, они кривились… казалось ожила деревянная или глиняная маска. Видно было: каждое движение давалось ей с огромным, просто неимоверным, усилием.
Присутствующие офицеры, в ужасе, переглянулись. Странная тетка, жуткие гримасы. Что ж ее так корежит? Приступ у нее, что ли?
А Фома улыбнулся. Он-то понял: несчастная женщина благодарила его за подаренную, пока еще робкую, надежду и пыталась сказать ему — «спасибо, господин комиссар!»
— Кто это сделал? — спросил Фома.
Гостья судорожно вздохнула и написала — «хозяйка, миссис Тирренс».
— А теперь, мисс Петерссон, опишите все подробно.
Она стала писать: сегодня приемный день, в их усадьбе много народу — магазинчик полон, они с Глорией забегались, даже хозяйка — и та помогала паковать «кремовые розы» и пирожки. Одни покупатели уходили, другие приходили. Глория пошла за новой партией в дом, на кухню. И пропала. Хозяйка стала сердиться, пошла следом за ней, через некоторое время вернулась. «Работай здесь», сказала она, «Глория очень занята, вернется позже». Через полтора часа, когда покупатели разошлись, обеспокоенная Стрелиция пошла в дом…
Она закончила писать и отдала листок господину комиссару. Тот прочитал. И внезапно его осенило… а почему бы и нет, подумал Фома. Быстро достал из стола картонную папку, вытащил фотографию и показал ее гостье.
— Мисс Петерссон, вы знакомы с этим человеком?
Она взглянула на фото — и вздрогнула всем телом… и быстро, быстро застрочила.
…История, рассказанная Хильдой Петерссон (или Стрелицией Королевской), оказалась и простой, и неприятной, в равной степени. Постоянный заказчик, Чарльз-Маурицио-Бенджамин Смит не нашел ничего веселее, чем подшутить над этой бедолагой. Делал вид, что влюбился, что сохнет и спать не может из-за мыслей о «милой Стреличке!» — так и выманивал у нее дорогие пирожные бесплатно. Бедолага прощала его грубоватые шутки: «что за баба, щипать твой зад — все равно, что зад каменной статуи». Считала своим женихом, не подозревая, что это шутка, всего-то «легкая, забавная, гы-гы-гы!», шутка.
В тот вечер он сказал: «Давай, покажи мне все тут, невеста, бг-гг!» Она и показала: они почти весь дом — там, где позволяла миссис Тирренс. А потом случилось то, что случилось. «Привела его в подвал. Там Комната, в ней — Красота. Особая, не для всех. Я думала, он обрадуется, красота же, а он — испугался», написала Хильда-Стрелиция. И, подняв глаза, выжидающе замерла.
Фома прочитал внимательно, потом улыбнулся и кивнул — продолжайте, мол. Хильда-Стрелиция продолжила свой «рассказ». И писала, писала, писала… очень быстро. Ручку она зажала в кулаке так, будто бы хотела проткнуть бумагу насквозь.
«Он заметался, уронил старого господина, тот рассыпался… на шум явилась хозяйка, начала ругаться. Он угрожать стал, обзываться: вызову полицию, вы, говорил он, старая ведьма, преступница. Обзывался долго. Хозяйка его уговорила выпить чаю с пирожными. А мне велела собрать старого господина заново. Я и собирала. Потом — усадила назад, в кресло. Полюбовалась немного. Птичек еще поправила, они тоже красивые».
Господин комиссар уже прикидывал: пока криминалисты будут осматривать тело и место происшествия, ему предстоит все разузнать. Красота… надо же! Посмотрим, что там за красота такая, мужчина — и тот ужаснулся. Одно хорошо, несчастная женщина немного успокоилась. Хотя такая силачка, великанша вряд ли станет биться в истерике, одернул себя Фома.
Хильда-Стрелиция все писала. «А потом пришла хозяйка и сказала, что гостю не понравился миндальный крем, он упал и умер. Ну, я и пошла.»
Она подвинула листок господину комиссару. Тот быстро прочитал. Нахмурился.
— Куда пошла?
«Выносить труп. Шла и думала: странный он. Вкусный же крем, Глори мешала. Она умеет», быстро написала Хильда-Стрелиция.
— Почему не вызвали врачей и полицию?
«А зачем?»
— Как это «зачем»? Что если его можно было спасти? И сообщить о несчастном, кхм… случае — необходимо. Полагается так.
«Я все делала, как хозяйка велела. А он все врал, что жених. А сам обзывался».
Из глаз ее вновь закапали слезы. Руки дрожали, и буквы ложились на бумагу вкривь и вкось, но она все писала.
«Кричал: уйди с дороги, дебилка. Связался на свою голову. Чтоб ты сдохла… и другое обидное».
Фома глядел на нее с жалостью.
— Выход из подвала найти не мог, что ли?
«Не мог. Обзывался, с кулаками лез. Я его немного стукнула. Больше не дрался потом, тихо лежал. Потом встал. А там и хозяйка явилась. Моя сестра не виновата, он сам умер, сам! А злых людей слушать не надо!»
— Это вы привезли его на стоянку, — догадался Фома. — Перенести через забор — там, где «слепой угол», перелезть самой доволочь или донести труп на руках до машины и, наконец, усадить там… для вас совсем нетрудно. Не правда ли?
Хильда-Стрелиция вздрогнула и замотала головой. Нет! Нет-нет-нет! В ее глазах застыл ужас, а губы кривились: не убивала, не убивала… ни я, ни сестра!
— Я знаю, что в смерти этого жулика вы с сестрой неповинны, — смягчился Фома. — Вы привезли его уже мертвого. А до этого держали где? В погребе?