Вита Паветра – Кремовые розы для моей малютки (страница 30)
Тут Анна вздрогнула и очнулась. Что за чушь, что за дрянь лезет ей в голову? И почему именно здесь, в этом уютном сказочном уголке? И почему — именно сейчас? Почему? почему?!
Миссис Тирренс заметила ее недоумение и усмехнулась.
— Вот эти, в золотых завитушках, с танцующими пастушками, остановились три года назад. Осенью, в ноябре. Когда умерла наша славная старая королева.
Миссис Тирренс достала из недр своей необъятной, трехслойной юбки батистовый платочек и вытерла сухие глаза.
— А вот эти, с фарфоровыми розочками — остановятся, когда помрет и упокоится моя внучка. Старшенькая, Мерседес. Те, что рядом… видите, там очень прелестный эмалевый пейзажик на циферблате?.. те встанут навечно, когда упокоится и младшенькая, Долорес. Моя любимица. Куколка моя, малютка ненаглядная, — умильно причмокнула губами старуха.
Холодный пот заструился по спине Анны. Глупые шутки у старушки, глупые и дикие. Нет-нет, она не станет принимать их всерьез! Ни за что не станет!
— Но ведь они живы? — стараясь унять дрожь в голосе, спросила девушка. — Живы и здоровы, правда?
— Разумеется. Но ведь когда-нибудь, сладенькая моя, они непременно умрут, — старушка смотрела на нее круглыми немигающими глазами. — Непременно. Уж я-то знаю, хи-хи-хи!
Время очень странная штука, деточка моя, — его можно приручить или пренебречь им, не обращать внимания на все эти минуты, часы, дни, месяцы и даже… даже годы. Когда умеешь радоваться жизни или сама доставляешь людям радость, очень много радости наивысшего качества — что может вас огорчить? Да ничего, абсолютно — ни-че-го!
И она, с улыбочкой, погрозила Анне пухлым пальцем.
— Деточка моя, ну что мы все болтаем и болтаем! И чашечки чая не выпили, со сладеньким. Идем-ка лучше в сад, там очень мило в это время суток. Я велю Глории подать что-нибудь в беседку.
Старуха тоже заметила это сходство.
— Вы, деточка, подлинное украшение моего сада, — с улыбочкой, слаще крема сладчайшего, произнесла миссис Тирренс. — Вы непременно должны попробовать мои фирменные пирожные! Непременно! «Кремовые розы для моей малютки» — старинный рецепт, который я довела до совершенства. Им и горжусь. И вы, деточка моя, останетесь довольны. Непременно!
Миссис Тирренс умильно сложила губы сердечком и подвинула к Анне тарелку с крохотными бутончиками из теста. И не успокоилась, пока девушка не съела штук пять. И настаивала на добавке. Да, деточка моя! Да, малюточка моя!
Анна благодарила и просила не беспокоиться и не хлопотать. Это слишком большая честь для нее, скромной персоны, обычной учительницы… и так далее, и тому подобное. Голос ее был слабым, а в голове почему-то мутилось. Анне казалось: еще минута, другая — и она свалится в обморок прямо здесь, на выбеленные солнцем и дождем камни дорожки. Какие тут пирожные, зачем? Дойти бы до своей комнаты — в здравом уме и ясной памяти и не упасть по дороге. Кстати, зачем она приехала в этот город? Анна хмурилась, пытаясь сообразить, вспомнить — хоть что-нибудь. Но чем больше старалась, тем хуже себя чувствовала. Все вокруг нее почему-то стало двигаться быстрей обычного и делать то, чего ему совершенно не полагалось. Цветы принялись отплясывать джигу, потрясая лепестками и листьями; деревья качались — ну, точно друзья в пабе, хорошенько принявшие «на грудь» и распевающие нечто задиристое и залихватское. А миссис Тирренс — вот же чудеса! — поразилась Анна, эта забавная, милая старушка почему-то стала раздваиваться. Девушка потерла глаза кулаками. Нет, ей не померещилось. Тогда она тихонько захихикала. Вот уже старушек — три, а вот и пять… И все улыбаются, улыбаются, радуются-радуются! Того и гляди, возьмутся за руки и начнут отплясывать что-то зажигательное. Ирландское, например. Аха-ха-ха-ха-а… джигу!
И старушки не подкачали! Их оказалось уже десятка два — а, может, и три! — потрясая пухлыми ручками и жидкими седыми кудерьками, они завертелись, запрыгали вокруг Анны. Цветы скакали позади них и попискивали, а деревья — притопывали и басили. Посуда — и та отплясывала на фарфоровом садовом столике. Звень-дзынь-дзынь-звень! Весе-лооо… аах-х, как ве-се-ло…
Тут Анне стало тяжело дышать, будто невидимая злая рука сжала ей горло, а потом — с размаху, ударила в грудь. И солнце — как лампочка — замигало, потом лопнуло, разлетевшись на тысячи осколков… и померкло. А вместе с ним — померкло и сознание девушки.
…Старуха ласково улыбалась, глядя на распростертое у ее ног тело. То ли еще будет, ххе-хе!
— Стрелиция! Живо сюда!
Гигантская фигура в белом атласе выросла, будто перед ней из-под земли. И воззрилась на хозяйку.
— В дом, — приказала старуха.
Великанша, покорная ее воле, как пушинку, подняла тело Анны — безмолвное и безучастное — и понесла. Камни дорожки хрустели, шелестели и шуршали под ее ногами, будто переговариваясь между собой. Старуха молча следовала за своей «ручной» великаншей.
Анну уложили в ее комнате — прекрасную, бледную, каменно-неподвижную. Как будто она вдруг перестала быть человеком и превратилась в статую из белого мрамора. Надгробную статую. Поэтому и кровать под ней казалась уже не кроватью, а постаментом. Тоже из белого мрамора. Миссис Тирренс нагнулась и аккуратно, тщательно поправила замявшиеся складки платья своей прекрасной гостьи. Потом — осторожно и, не менее, бережно и тщательно — уложила их по-новому. Вот так-то будет лучше, пробормотала она с улыбкой, вот так-то… Выпрямилась — и залюбовалась результатом.
…Там, снаружи, все оставалось по-прежнему. Розы цвели, и пели птицы. И крошечный фонтан, в окружении мраморных статуй, с отрешенными улыбками и «слепыми» глазами, по-прежнему навевал благословенную прохладу.
Анна оставалась в постели до самой ночи, ровно в полночь она очнулась, на минуту-другую — и вновь забылась тяжелым, каким-то каменным сном. Едва только Анна сомкнула глаза, как увидела… Патрика. Он был все такой же красивый, большой и веселый — но только почему-то полупрозрачный. И белый — как осенний туман в лугах или жидкое молоко. Сквозь его мощную фигуру проступали очертания окружающих предметов, а невесть откуда взявшиеся большие мухи, с угрюмым жужжанием, пролетали сквозь него.
Патрик приблизился к ее кровати.
— Ну что, сестричка? Попалась? — со вздохом, произнес он. Большая слеза выкатилась из его левого глаза, шлепнулась на одеяло, и тут же превратилась в жирного белого червя. «Могильного», с ужасом поняла Анна. И вот еще одна слеза упала, и еще одна… и еще… Вскоре вся постель кишела извивающимися жирными насекомыми. Мерзкие опарыши… трупные, могильные черви, неизменные спутники смерти. Последние спутники — там, за чертой. Вот уже некоторые пытаются заползти на ее полуобнаженные и, такие беззащитные, руки и грудь. И тонкая ткань рубашки для них не преграда.
— Нет! Я еще живая, живая! — закричала девушка, лихорадочно стряхивая с себя мерзких белесых тварей. — Убирайтесь отсюда… убирайтесь! Я жи-ва-аа-ая!
— Надолго ли, сестричка? — ухмыльнулся Патрик. — Отсюда ходу нет. А ты и не знала? Аха-хаха-ха-а!
Прижавшись к деревянному изголовью кровати, Анна сжалась, натянув одеяло до подбородка. А Патрик — ее милый, ласковый, неизменно добрый Патрик — оглушительно и злорадно хохотал. Что с ним стало, почему он внушает ей такой ужас… Анна понять не могла.
— Я мучился так долго, так сильно, — наконец, произнес он, скрежеща зубами. — Как же я страдал, Анна, amica mea… сколько же я терпел адовы муки. Теперь — твоя очередь.
Глаза его — зеленые, как майская трава — налились кровью. Опарыши задергались быстрей, подбираясь к ее лицу все ближе. Их становилось все больше и больше, они сыпались уже отовсюду, даже с потолка. Анне казалось: весь мир вокруг нее состоит из опарышей, все остальные существа — исчезли, были сожраны этими белесыми жирными тварями. Больше не будет ничего и никого, только эти ненасытные черви. Ее дни тоже сочтены — ведь она скоро будет съедена и обглодана до костей. А потом и кости — тоже рассыплются, станут прахом и пылью. Белесый туман и черви, бесконечная немая пустота — вот и все, что останется от огромного, яркого мира, безудержного в своем великолепии… все, что останется от нее. Аминь!
Анне хотелось крикнуть погромче, позвать на помощь, но из ее разверстого рта не исходило ни звука…только выпал жирный белесый червяк. За ним — еще два. Боже милосердный…
А потом, потом — все растаяло.
Она проснулась.
Она забыла — что так испугало ее во сне, остались только чувства… страх, гадливость, горечь. Кто или что были тому виной — она не могла вспомнить, сколько не пыталась. Не выходило, нет.
На часах был полдень. Впрочем, как верить часам в
Анна медленно вышла в сад: ее немного пошатывало, и ноги приходилось ставить осторожно. Очень осторожно. От крохотных, но зорких глаз миссис Тирренс не укрылось состояние Анны. О чем старушка и поинтересовалась за завтраком.
— Да ничего страшного, — через силу улыбнулась девушка. — Сон дурной приснился.
— Что за сон?!
— Да так… цыгане вокруг меня хороводили. Песни пели — до сих пор в ушах звенит. Всю ночь, — не моргнув глазом, солгала Анна.
Седьмое или двадцать седьмое чувство подсказывало ей: ни в коем случае не откровенничать! Ни за что! И даже в мелочах.