Вита Паветра – Кремовые розы для моей малютки (страница 29)
…Собор его святого тезки давно остался позади. Мысли толпились в голове, и Фома решил не брать такси, а пройтись до Управления пешком. День был ясным и теплым, и до того радостным, что в существование бесконечного, какого-то неиссякаемого, сверх живучего зла — нет, не верилось. Господин комиссар медленно пересек площадь и остановился у витрины одной из лучших кондитерских. Немного подумав, он зашел внутрь и поискал глазами необходимое. Со вздохом достал кошелек, пересчитал наличность… хм, негусто. А жалованье дадут еще нескоро. Но отступать было не в привычках господина комиссара. Тем более, отступать в такой необычной, двусмысленной, ситуации. Денег ему, разумеется, не вернут… ну, и черт с ними, истина дороже.
Нацепив самую любезную улыбку, Фома Савлински расплатился и, приняв от белокурой продавщицы глянцевый пакет, заспешил в Управление. Очень довольный. «Спасибо вам, отец архивариус, дай вам Бог долгих лет и без скорбей телесных!», подумал господин комиссар. В левом кармане его плаща лежали добытые в архиве копии материалов и фотоаппарат, с полностью «отщелканной» пленкой. Из правого кармана, по-прежнему, свисал черный вязаный шарф.
В отсутствие шефа, его подчиненные, с коллегами-стажерами из соседнего Отдела по расследованию экономических преступлений, бурно обсуждали недавний приход Мерседес ди Сампайо.
— Что за девка? Скулы торчат, щека щеку взасос целует, а взгляд такой… — Джон Доу нахмурился и покачал головой.
— Какой «такой»?
— Да вот на столбе то же написано: «Не подходи, убьет» и молния нарисована — вот какой.
— Зато глазищи — во! — Гизли растопырил пальцы. — И ножки красивые. Классные такие, длинные. Смотришь на них — а они все не кончаются. А уж резвые!
Все, с удивлением, уставились на громилу-стажера. Ишь, какие нежности…
— Ну, чего уставились? Как рванула от самой площади, квартала три за ней бежал, а потом — по чердаку, а по крышам так порхала, будто крылья выросли. Еле догнал.
— Ты?! — не поверил кто-то из «соседей».
— Небывалый случай, да? — засмеялся Гизли. — Самому не верится.
— А глянет в упор, как бритвой тебя полоснет, — не унимался Джон Доу. — Зырк, зырк исподлобья по сторонам.
— Характер, — со значением, произнес Гизли.
— Характер есть, а сисек нет, — ехидно заметил кто-то из соседнего отдела. — Да на черта мне ее глаза? Глаза руками не потрогаешь.
— И задницы нет, — меланхолично внес лепту в обсуждение Самуэль.
Все молча уставились на него: тихий скромник-то наш раскололся, а?! Самуэль покраснел.
— Разве не правда?
— Кому что надо, — хмыкнул кто-то из «соседей». — Мне главное, чтобы сиськи побольше, посочнее, — он показал руками.
— Без задницы все равно не то, — гнул свое Самуэль.
— Ага! И пошире, чтоб к земле тянула, бг-г! Какая лучше, по-твоему, мягкая или упругая? Колись до конца давай, раз уже начал, бг-г-гы-ы!
— Разумеется, мягкая, — без долгих раздумий, ответил Самуэль. — Тактильные ощущение от прикосновения к такой — наиболее приемлемые.
— Сэм, ну, ты, ты… Будто не бабу, а труп описываешь! По-человечески сказать нельзя?
— А ты догадайся, — отбрил Самуэль.
— Понимаю, что женские сиськи и задницы — тема серьезная и важная. Но о них потом, в курилке поговорите, на выезде или дома, — раздался за их спинами суровый голос. — Я уже минут пять тут стою, слушаю, просвещаюсь помаленьку. Жду, пока меня, наконец, заметят. Или делом, наконец, займутся.
«Шеф!», вздрогнули присутствующие. Они так увлеклись разговором, что даже не заметили его прихода. «Ребятишки» понурились, их «соседи» — сталкиваясь в дверях, выскочили из кабинета.
— А теперь к делу… знатоки. Проведем следственный эксперимент. Кто рискнет, м-м? — прищурился господин комиссар. В руках он держал бумажный пакет с загадочным содержимым. Ответ своих подчиненных он прекрасно знал и все-таки не смог сдержать улыбки, услыхав дружное, троекратное: «Я, шеф!» Эксперимент мог оказаться жестоким, чего он втайне боялся и все-таки ожидал, но это было необходимо. Как говорится, «в целях установления истины».
Господин комиссар открыл пакет и протянул Самуэлю румяный, еще теплый, пирожок, похожий на тот, из «пряничного домика». Мол: ты его принес, ты и пробу снимешь. Снова запустил руку и достал, на этот раз, крохотное пирожное. Розовый бутон из нежного теста и густого, сладкого даже на вид, крема. Его господин комиссар протянул Джону Доу. Тот осторожно, двумя пальцами, взял протянутое угощение.
— Вперед, парни! Время пошло, — скомандовал Фома.
И, в ответ на удивленный, немного обиженный взгляд Гизли, хмуро произнес:
— Если они внезапно буйствовать начнут, мы с тобой их успокоим. А вот если ты… ох, боюсь, нас троих маловато будет. Усек?
— Усек, господин комиссар. Если надо…
— … значит, надо. Ну, ждем.
Часы тикали как-то особенно громко, даже нервно. Будто не отсчитывали — отбивали минуты. Так думали Фома и громила-стажер — думали, не сговариваясь.
— Вкусно как, — облизывая пальцы, с блаженством, произнес Джон Доу. — Только мало.
Гизли покачала головой: мало ему, ишь ты! Мне вообще нифига не досталось. Мало… хех!
Минуты шли, шли, шли…, а ничего не происходило. Совсем — ничего. Фома вздохнул. Что ж, отсутствие результата — тоже результат. И что это значит? А то: дрянь, вызывающую галлюцинации, кладут не во всю выпечку. Далеко не во всю, а в ту, что под заказ — свой или чужой, в качестве сюрприза. «Да уж, веселая перспектива — чем покупатель богаче, тем больше у него шансов сойти с ума. Временно или навсегда — опять же вопрос денег. И вуаля!»
Новак удивился, заметив господина комиссара на пороге в лабораторию. Ну, что опять-то?! Господи…
— Тед, вы слышали что-нибудь о
Новак хмыкнул.
— Что-то где-то как-то и когда-то. Если честно, разговор тот был маловразумительным, специально я не интересовался, как-то не было нужды. А что?
— Тогда, полагаю, вам будет интересно прочесть вот это, — и господин комиссар протянул копии, сделанные в соборном архиве. — Фотографии потом увидите, надо проявить пленку.
Новак пробежал глазами копии страниц из старинной книги, внимательно изучил протокол допроса. Хмыкнул и почесал переносицу. Пожал плечами.
— Ну, пока все это ваши домыслы. Плоды досужего, пытливого ума — и не более. Да-да, Савлински, не более! Все это все к делу не пришьешь — судья просто в лицо вам рассмеется. Кому нужна история, покрытая пылью аж трех столетий? — хохотнул судмедэксперт. — Прямо-таки, сюжет для синема. В обычной жизни — никуда не годится. Нет, конечно, если бы вы нашли эту дрянь и предъявили суду…
— А вы в этом сомневаетесь? — не выдержал Фома. — Сомневаетесь?!
Новак прищурился.
— А я могу не сомневаться?
— И вы мне не верите. Беда просто.
— Я вам верю, господин комиссар. А вот судья и присяжные — те точно не поверят. Эта баба, как паучиха, опутала половину состоятельных горожан, ей хоть бы хны! Защитники и покровители всегда найдутся. Еще и посмеются — солидный человек, известный комиссар полиции хочет пристегнуть к уголовному делу не факты и вещдоки, а романтические бредни седой старины. Скажут еще: давите на подозреваемую, «топите» ее, шьете дело, манипулируя красивыми и жуткими сказками. Старую, уважаемую и любимую всеми даму. Тьфу, пошлость какая… Разумеется, вас никто и слушать не станет. Я-то за вас, а вот другие… большой вопрос. Ну, вы меня поняли?
— Понял, понял, — угрюмо произнес Фома. — Преотличнейше. Черт вас побери, Тед.
Судмедэксперт лишь покачал головой, глядя ему вслед. Вот же неймется человеку, не живется спокойно… Другой бы плюнул, дело закрыл — и другим занялся, но это другой, не Фома Савлински. Хех, а дело-то закрыто, внезапно вспомнил Новак, с прелестной формулировкой —
Судмедэксперт довольно потер руки и, предвкушая грядущее развлечение, вернулся к оставленной работе.
[i] Откровение Иоанна Богослова 21:4
[ii] Переводится как «славословие Девы Марии из Евангелия от Луки».
Глава 14
Все часы в домике миссис Тирренс показывали разное время. Некоторые шли, бойко отстукивая часы и минуты, а некоторые — будто застыли навек. Анна вспомнила, как однажды прочла книгу, с кровожадной и запутанной историей. За давностью лет, она позабыла: кто и кого там убил или только собирался. А, может быть, убил кого-то одного, а в процессе — так увлекся, что решил «отправить к предкам на чай» еще кого-то. Одного или нескольких… чего мелочиться?
И в том доме, где жило это чудовище в человеческом обличье, часы тоже показывали разное время. Все, все до одного. Хозяин был слишком занят — сначала приготовлениями к убийству, потом — самим процессом, а еще позднее — попытками скрыть содеянное от нескромных чужих глаз. Что привело к появлению еще пары-тройки покойников. Словом, ему было просто-напросто некогда заниматься переводом каких-то там стрелок. Подумаешь, часы! Ха! Тут дела поважнее, куда необходимее. Кстати, разнобой во времени даже полезен: если не создаст алиби, то уж в заблуждение введет. Всенепременно.