Висенте Ибаньес – Куртизанка Сонника. Меч Ганнибала. Три войны (страница 36)

Когда последние пошли на приступ, они увидели, что им придется иметь дело с целым городом;

Осадные башни, стрелометы, тараны уже не могли служить им; тут предстояла борьба один на одни и горожане также уже не прибегали к фаларикам, но пускали в ход только мечи и секиры.

Ганнибал, пеший, предводительствовал фалангой, приближавшейся, подняв пики и опустив мечи. Он бился, как простой солдат, стараясь .овладеть этим городом, задерживавшим выполнение его плана, понимая, что наступила решительная минута и крепостью можно овладеть только напрягая все свои силы. Отрывистыми словами он обращался к солдатам на различных наречиях их племен, напоминал о несметных богатствах города, о красоте гречанок и значительном числе рабов, находящихся в стенах, и балеарцы шли на приступ, нагнув головы, выставив вперед пики с остриями, закаленными в огне; кельтиберийцы орали свои военные песни, ударяя себя в грудь, как в звонкий барабан, и размахивая короткими обоюдоострыми мечами; нумидийцы же и мавританцы, спешившись, переходили с одной стороны на другую, коварно, исподтишка пуская в горожан стрелы, скрытые под их белыми покрывалами.

Все было напрасно. Брешь представляла узкое ущелье. Карфагенское войско, несмотря на численное превосходство, должно было стягивать свой фронт. Таким образом восстановилось равновесие сил, а на стороне сагунтинцев было преимущество положения, и они отражали наступающих каждый раз, как те намеревались взобраться на груду обломков. Мечи врезывались в тела, пики распарывали груди, сражающиеся схватывались в рукопашную, переплетаясь руками, как ремнями, ломали ноги, сдавливали друг у друга грудь, дышавшую, как мех, и катились на землю, разбивая себе лицо. Вставая, победитель не раз с гордостью замечал, что держит в зубах кусок кровавого мяса...

Отряд Ганнибала, как ураган, налетел на брешь, и стремительность натиска заставила дрогнуть массу защитников. Но ни один не тронулся с места: они решили умереть на посту, образуя плечом к плечу плотную массу, где каждому волей неволей приходилось быть храбрым, потому что было слишком тесно, чтобы бежать.

Такой бой продолжался несколько часов. Груды трупов, скоплявшихся между наступающими и защитниками, затрудняли движение первых. Солнце начинало склоняться к закату, и Ганнибал чувствовал утомление от борьбы со стойким сопротивлением, о которое разбивались все его усилия. Веря в свое счастье, он велел трубить к последнему приступу; но в эту минуту случилась неслыханная вещь, смутившая вождя и внесшая замешательство в его отряд.

Актеон не мог определить, откуда доносился голос. То была галлюцинация, выдумка какого-нибудь увлекающегося, утомленного продолжительным сопротивлением.

— Римляне! — кричал голос.— Наши союзники прибыли!

Весть быстро распространилась, и ее приняли с легковерием, предаваемым опасностью. Сообщили друг другу рассказ, что сторожевые на башне Геркулеса видели флот, направляющийся в гавань, и сейчас же приятную новость передали защитникам бреши. Все ей поверили, прибавляя от себя новые подробности, и в глазах блестела радость, лица раскраснелись, даже раненые, лежавшие среди обломков, поднимали руки, крича:

— Римляне! Римляне идут.

Сразу, в беспорядке, будто влекомые невидимой силой, все устремились из бреши и, как лавина, обрушилась на врага, строившегося для последнего приступа.

Неожиданность натиска, сила изумления, этот крик: «Римляне! Римляне!», с таким убеждением повторяемый сигунтинцами, внесли смятение в варварские племена Ганнибала. Однако они защищались, хотя весь город напал на них; даже женщины и дети сражались, как в день смерти Ферона, и солдаты Ганнибала, разбитые на мелкие отряды, не видя и не слыша своих начальников, побежали к морю.

Ганнибал отступал, скрежеща зубами от ярости: мысль, что осажденные бьют его войска, сводила его с ума. Ярость до того ослепила его, что он попал в среду врагов, и несколько раз рисковал пасть под их ударами.

Начало темнеть. Сражающиеся сагунтинцы приближались к окопам лагеря, между тем как остальное городское население, рассеявшись по равнине, добивало раненых и намеревалось поджечь осадные м&шины. И они уничтожили бы все, если бы Марбакал, военачальник Ганнибала, не выехал из лагеря с несколькими когортами всадников. Горожане не могли устоять против кавалерии в открытом поле и начали медленно отступать. Под покровом ночи они снова заняли брешь, громко возвещая об одержанной победе.

Актеон с некоторыми из наиболее отличившихся битве сагунтинцев приступил к укреплению города. Он переговорил с сенаторами о трудности долгие время защищать это отверстие. Невозможно несколько раз повторять уловку предыдущего вечера. И осажденные всю ночь проработали при свете факелов под брешью, сбрасывая черепицу и разрушая стены.

Купцы и рабы, богатые горожане и женщины из предместья — все смешались, хватали пики, собирали камни и приготовляли шары из глины. Даже сенаторы принимали участие в этой гибельной работе, продолжавшейся всю ночь и большую часть следующего дня.

Евфобий, философ, остававшийся в бездействии, несмотря на оскорбления работавших, вспоминал о первых основателях города,— циклопах, переносившие камни, величиной с горы, и положивших, таким образом, основание Акрополю.

Вечером следующего дня работы прекратились, когда начали подступать войска осаждающих. Они шли на приступ плотной массой, молча, мрачные, очевидно, решившись с первого натиска овладеть этой брешью, бывшей за день перед тем свидетельницей их унижения.

Они шли через тучу камней и стрел, пускаемых в них осажденными, и первые когорты, взбежавшие на груду обломков, схватились с наиболее храбрыми сагунтинцами, оспаривавшими у них брешь.

После короткой битвы осаждающие овладели входом в город и возвестили об этом торжествующими криками.

Ганнибал храбро предводительствовал своими солдатами, но в ту минуту, как они достигли высшей точки, он отступил на шаг, с выражением крайней досады.

Он увидел перед собой целый ряд разрушенных домов, а за ними новую стену, поднимавшуюся гораздо выше груды развалин,— стену, выстроенную неожиданно, как будто огромная метла смела сюда, ко входу в город все обломки изнутри его. Огромные плиты, нетесаные камни, обломки колон, громоздились с такой же правильностью, как квадратные камни стены, а промежутки были забиты совершенно свежей глиной. Эта стена, выстроенная так быстро напряжением всего города, оказывалась гораздо выше наружной, и образуя изгиб, сливалась с двумя устоявшими выступами старой ограды.

Ганнибал побледнел от ярости, видя, что все усилия помогли ему овладеть лишь пядью земли, покрытой развалинами, и что стена, разрушенная им, каким-то чудом воздвиглась снова в одну ночь еще выше прежнего. Сагунт разрушил стены дома, чтобы укрепиться и перерезать путь врагу. Он видел, что предстоит отбивать землю шаг за шагом, улицу за улицей, и что пройдут целые месяцы прежде, чем ему удастся добраться до Форума наверху Акрополя, прежде, чем он принудит город сдаться.

На новой стене сагунтинцы проявили не меньше стойкости, чем накануне, и их пращи и стрелы отразили приступ. Карфагенянам пришлось отступить, ища убежища за обломками бреши.

Стоя у городских стен, и глядя на вершину Акрополя, Ганнибал раздумывал. Он предвидел возможность потерять мало-помалу все свое войско, нападая на Сагунт с равнины — слабого места города, где граждане стойко защищались. Позвав Марбахала и своего брата Магона, он объяснил им необходимость иметь в своем распоряжении какую-нибудь возвышенность и для этого овладеть хотя бы частью огромного холма, на котором стоял Акрополь, чтобы оттуда начать враждебные действия против города и принудить его, таким образом, сдаться.

Прошло несколько дней без возобновления враждебных действий со стороны реки. Осадные машины были переведены к подножию холма и посылали свои тяжеловесные снаряды к самым отдаленным стенам Акрополя. Стены эти были старые и их давно не чинили, потому что сагунтинцы уповали в неприступность высот.

Число защитников города было недостаточно, чтобы растянуться на все протяжение укреплений, между тем, как осаждающие располагали вооруженной массой, которая могла устремляться сразу на различные пункты.

Однажды ночью Актеон встретился на форуме с Сонникой, искавшей его в сопровождении Алько и Пруденция.

— Старшины зовут тебя,— грустно сказала гречанка.— И Алько желает переговорить с тобой.

— Послушай, афинянин,— серьезно начал сагунтинец.— Дни идут, а помощи из Рима нет. Может случиться, что нашим послам не удалось добраться до территории союзной нации, и сенату великой республики неизвестно наше положение. Или, может быть, в Риме воображают, что Ганнибал раскаявшись в своей смелости, снял осаду?.. Нам необходимо знать, что думают наши союзники о нас; мы желали бы, чтобы римский сенат подробно был осведомлен о том, что делает Сагунт, и старшины, по моему указанию, вспомнили о тебе.

— Обо мне?.. Чего же они хотят от меня? — спросил Актеон с удивлением, глядя на грустную Соннику.

— Они желают, чтобы ты еще сегодня отправился в Рим. Вот золото; возьми эти дощечки. По ним сенат узнает в тебе сагунтского посланца. Мы посылаем тебя на праздник. Выйти из города трудно, но еще труднее найти на этом берегу, заполненном врагами, судно, которое перевезло бы тебя в Рим. Ты должен отправиться сегодня ночью — сейчас, если возможно — выбравшись из стен в стороне, противоположной горе, там меньше врагов. Завтра может быть уже поздно. Поезжай и возвращайся скорей с ожидаемым подкреплением.