Висенте Ибаньес – Куртизанка Сонника. Меч Ганнибала. Три войны (страница 38)

На ступенях Коммиции собирались граждане одной из триб, обсуждая завещание одного из ее членов, только что умершего. Возле трибуны ораторов несколько центурионов в котурнах и бронзовых шлемах, опираясь на посохи из сплетенных виноградных лоз, рассуждали о военных делах, обсуждали осаду Сагунта и смелость Ганнибала и высказывая желание немедленно выступить против карфагенянина.

На больших голубых плитах, которыми были вымощен Форум, продавцы горячих напитков выставляли свои большие кратеры, стуча в котлы, чтобы обратить внимание людей; у подножия лестницы храма Согласия несколько шутов в страшных масках начинали свое смешное представление, привлекая детей и праздношатающихся со всех концов площадки.

Было холодно. Дул резкий сырой ветер с Понтийских болот. Небо было серо, а толпа, толкавшаяся на Форуме, неумолкаемо гудела. Актеон сравнивал эту площадь с веселой Агорской площадью в Афинах и даже с Форумом Сагунта в мирное время. В Риме не было греческой веселости, приятного и бодрящего оживления народа-художника, презирающего богатство и занимающегося торговлей только ради улучшения своей жизни. Здесь был народ холодный и печальный, стремящийся к наживе и экономии, презрительно относящийся к идеалу, не знающий другого занятия, кроме земледелия и войны, истощавший почву и грабивший врагов — народ-рутинер, без увлечений и юности.

«Этому народу,— думал афинянин,— никогда не было двадцати лет. Дети уже родятся стариками».

И Актеон припоминал все, что успел заметить за эти дни со своей греческой наблюдательностью: жестокую дисциплину семьи, религии и государства, которой были подчинены все граждане; полное невежество в искусстве и поэзии; суровое и безотрадное воспитание, основанное исключительно на долге, принуждавшее каждого римлянина к постоянному тяжелому повиновению для того, чтобы со временем получить право подачи голоса.

Отец, бывший в Греции другом, в Риме являлся тираном. В латинском городе было одно только полноправное существо, — отец семейства; жена, сыновья, клиенты — все стояли наравне с рабами. Боги слушали только его одного; он был в своем деле жрецом и судьей: мог убить жену, продавать сыновей, и его власть над семьей не прекращалась с годами. Консул-победитель, всемогущий сенатор дрожали в присутствии своих отцов. И в этой более мрачной и деспотической организации, чем даже спартанская, Актеон угадывал скрытую тайную силу, которая со временем вырвется из тисков и охватит весь мир пожаром. Грек ненавидел этот суровый народ, но удивлялся ему.

Его некультурность, воинственный и суровый дух, ясно обнаруживались на Форуме. На вершине священного холма Капитолий представлял из себя настоящую крепость, с обнаженными, мрачными стенами без всяких украшений, заставлявших блестеть вечной улыбкой цитадель Афин. Храм Юпитера Капитолийского едва превышал стены своим низким куполом и рядом некрасивых массивных, как будто быки моста, колонн. Внизу, на Форуме, все было также некрасиво и мрачно. Здания были низки и крепки, они казались скорее Постройками, возведенными в целях войны, чем храмами богов и общественными зданиями. С Форума начинались большие римские дороги — единственная роскошь, которую решался доставить себе Рим, но и то, только потому, что они представляли удобство для передвижения легионов и сбыта земледельческих продуктов. От Форума прямой линией начиналась Аппиева дорога, вся вымощенная голубыми плитами, с двумя рядами столбов, начинавшимися у города и тянувшимися по полям в направлении Капуи. В противоположную сторону направлялась дорога Фламиния, вдоль берега, до самых цисальпинских земель. Среди необозримых полей выделялись извилистыми красными полосами первые водопроводы, построенные под наблюдением Аппия Клавдия, й снабжавшие город свежей водой из гор, ослабляя таким образом вредное влияние Понтийских болот.

Но кроме этих примитивных построек сам обширный, гигантский город, способный выставить до ста пятидесяти тысяч сражающихся, представлял жалкий, некультурный вид, напоминая собой те местечки, которые Актеон встречал во время своего путешествия по Кельтиберии.

Не было двухэтажных домов. Большинство представляло из себя хижины со стенами из нетесаного камня или глиняных кирпичей, с коническими крышами из досок или древесных стволов. После того, как галлы сожгли Рим, город был перестроен за один год. Дома ютились местами до такой степени тесно, что даже одному человеку было трудно пробираться между ними; в других же местах они стояли вразброс, как загородные дачи, окруженные небольшими полями в пределах города. Улиц не существовало: были только извилистые продолжения дорог, ведших в Рим,— артерии движения, образовавшиеся случайно, переплетавшиеся, следуя капризным изгибам построек, и часто оканчивавшиеся большими пустырями, куда сваливались отбросы и где ночью собирались вороны, клевавшие собачью и ослиную падаль.

Бедность и грубость этого города земледельцев, ростовщиков и солдат отражалась и на внешности его жителей. Высокомерные матроны пряли шерсть и коноплю у дверей своих домов, одетые только в тунику из грубой ткани, сдерживаемую на груди бронзовыми застежками, и с такими же серьгами в ушах. Первые серебряные монеты появились после войны с самнитами; грубый тяжелый медный ас был ходячей монетой, а богатые греческие украшения, привезенные легионерами с Сицилийской войны, считались чуть ли не священными в домах богатых патрициев, и на них смотрели как на амулеты, способные нарушить добродетель суровых римских обычаев. Сенаторы, владевшие большими территориями и сотнями рабов, проходили по Форуму с гражданской важностью в своих заплатанных тогах. Во всем Риме существовала одна только серебряная столовая посуда, собственность республики, переходившая из одного дома патриция в дом другого, когда прибывал греческий или сицилийский посол или какой-нибудь богатый карфагенский купец, привыкшие к азиатской утонченности, и приходилось устраивать пиры в их честь.

Актеон, привыкший к философии спора афинской Агоры, к разговорам о поэзии или тайнах души, непременно завязывавшихся, как только сходились два ничем не занятых грека, бродя по Форуму, прислушивался к разговорам на грубом, негибком латинском языке, неприятно поражавшим слух афинянина. В иной группе разговор шел о состоянии стад и ценах на шерсть; в другой — договаривались о продаже быка в присутствии пяти совершеннолетних граждан, служивших свидетелями. Покупатель, положив на одну чашу весов бронзу — цену покупки, и тронув рукой быка, сказал торжественно, как бы произнося проповедь:

— Он мой, по гражданским законам: я заплатил за него этим хорошо взвешенным металлом.

Дальше — легионер с исхудалым лицом заключал залог у старейшины города, предлагая ему в залог шлем и сапоги и произнося законную для таких случаев формулу.

— Dari spondes? (Обещаешься дать?) — спрашивал солдат.

— Spondeo (Обещаю),— подтвердил кредитор.

И договор был заключен этими торжественными словами, перемена одного слога в которых, могла уничтожить все дело, так как римляне питали суеверное почтение к букве и форме своих законов.

В третьей группе обсуждались качества, которые должен иметь раб, чтобы быть полезным своему господину, и чтобы он дорожил им; и на всем Форуме у этого серьезного сурового народа, не знавшего идеала, только и было разговора о богатстве и способах его приобретения.

Грек поравнялся с юношей, несмотря на свои двадцать лет имевшем вид серьезного старика. Его подстриженные до корня волосы были рыжие, а в холодном взгляде виделся ум и хитрость. Он шел медленно рядом с мальчиком, слушавшим его с вниманием, как учителя.

-— Хотя твой отец и консул,— говорил рыжий,— но ты не должен забывать, Сципион, что для того, чтобы быть хорошим гражданином и служить республике, недостаточно умения владеть копьем и конем, не умея обрабатывать землю и не зная секретов земледелия. Придет день, когда наши войска призовут к делу и тогда недостаточно будет завоевывать земли для Рима, но надо будет их обрабатывать, чтобы они давали доход. Ты этого не понимаешь?

— Нет, Катон,— отвечал мальчик.

— Ты ежедневно должен выучивать статью, на каждый месяц из календаря, составленного нашими предками. Когда все запечатлеется в твоей памяти, тебе будет легче быстро и хорошо распоряжаться своими рабами в их полевых работах. Вчера я объяснил тебе май месяц. Повтори, Сципион.

— Май месяц,— начал мальчик, нахмурив брови, как бы для того, чтобы лучше собраться с мыслями.— Тридцать один день. Ноны падают на седьмой день. День продолжается четырнадцать с половиной часов, ночь — девять с половиной. Солнце вступает в диск Тельца; покровитель месяца — Апполон. Полют хлеб. Стригут овец. Моют шерсть. Ставят под ярмо молодых бычков. Собирают бобы на полях. Чистят оросительные каналы. Приносят жертвы Меркурию и Флоре.

— Ты запомнил хорошо, Сципион. Наши предки не имели и не желали иметь другой науки: с них было достаточно знать, что они должны делать в каждый месяц года, с помощью этого знания, вместе со смелостью в защите своих полей и захвате соседних земель, они основали наш город, который все растет — скоро сделается первым во всем мире. Мы не болтуны, как греки, в восторге преклоняющие колена перед кусками мрамора и спорящие, как шуты, о том, что будет после смерти. Мы не так честолюбивы, как карфагеняне, основывающие свою жизнь на торговле и извлекающие из моря все его богатства. Наша жизнь вся в земле; мы выносливее других народов, хотя и слабее их; мы идем медленнее, но зато пойдем дальше. На земле, на которую мы вступаем в первый раз, мы не ставим палаток, как другие, мы пускаем по ней плуг, и вот почему Рим уже никогда не расстается с занятой землей. Не забывай этого, Сципион.