– Пойдем, Трисси, пора пить чай.
– Где же здесь выпить чаю? – спросила она дрожащим от волнения голосом, рассеянно оглядываясь по сторонам и позволяя увлечь себя вперед по зеленой дорожке, волоча за собой зонтик, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, забыв про чай, порываясь пойти то туда, то сюда, вспоминая про орхидеи и журавлей среди полевых цветов, про китайскую пагоду и птицу с малиновым хохолком, но он увлекал ее за собой.
Так, двигаясь беспорядочно и бесцельно, одна пара за другой проходила мимо клумбы и окутывались слой за слоем зелено-голубой дымкой, в которой сначала их тела обладали материальностью и цветом, а затем теряли их и полностью растворялись в зелено-голубом мареве. Как же было жарко! Так жарко, что даже дрозд, словно заводная птица, прыгал в тени цветов, надолго замирая между прыжками; вместо того чтобы бесцельно порхать, белые бабочки кружились одна над другой, создавая своими белыми трепещущими крыльями очертания раздробленной мраморной колонны над самыми высокими цветами; стеклянные крыши пальмовой оранжереи сверкали так, словно на залитой солнцем площади раскинулся целый рынок блестящих зеленых зонтиков, а в гуле аэроплана голос летнего неба рокотал о своей неистовой душе. Желтые и черные, розовые и белоснежные, силуэты мужчин, женщин и детей на мгновение вспыхивали на горизонте, а затем, увидев широкую желтую полосу света на траве, колебались и искали тень под деревьями, растворяясь, словно капли воды, в желто-зеленом мареве, добавляя в него немного красного и синего. Казалось, все крупные и тяжелые тела придавлены жаром к земле и прижаты друг к другу, но голоса их дрожали, словно язычки пламени на толстых восковых свечах. Голоса. Да, голоса. Бессловесные голоса, которые внезапно разрывают тишину с таким глубоким довольством, с такой жгучей страстью или, если это голоса детей, с таким искренним удивлением; разрывают тишину? Но никакой ведь тишины не было; все это время моторные омнибусы вращали колесами и переключали скорости; словно скрежет механизмов огромных китайских шкатулок из кованой стали, помещенных одна в другую, был слышен рокот города, а над ним разносился гул голосов, и бесчисленные лепестки цветов вспыхивали в воздухе своими огнями.
Вечерний прием
И стиль, и внешний вид машинописи данного рассказа позволяют предположить, что он относится к тому периоду, когда Вирджиния писала произведения, включенные в сборник ВВ-ПЛВ. Ее упоминание в письме от 26 июля 1918 года “рассказа о вечеринке” (см. ВВ-П-II, № 953), вероятно, относится к “Вечернему приему”. Альтернативную версию вступительной части, также названную “Вечерний прием”, см. в Приложении 2. Профессор из рассказа, возможно, является предшественником персонажа профессора Брайели, “специалиста по Мильтону”, который ненадолго появляется в романе “Миссис Дэллоуэй”.
Возможно, в 1925 году Вулф подумывала переработать текст; 6 января она отметила в дневнике, что среди ее задумок, “коротких сценок”, есть «“Профессор, специалист по Мильтону” (попытка критики), а теперь еще “Вторжение” – женщины разговаривают наедине» (см. ВВ-Д-III). В заметках к рассказам, сделанных ею 6 и 14 марта 1925 года, есть упоминания “профессора Брайели” и рассказа, “захватывающего и почти полностью состоящего из одних диалогов”, и они также могут относиться к “Вечернему приему”.
Существует два недатированных машинописных черновика, оба с рукописными правками. Вирджиния включила во второй черновик почти все правки, сделанные в первом, в котором название “Вечерний прием” изменено на “Разговорный прием”. Оригинальное название фигурирует на титульном листе второго черновика.
Ах, но давайте немного подождем! Взошла луна, небо распахнулось, а там, на фоне неба, холмом поднимается земля. Струящиеся серебристые облака смотрят вниз на волны Атлантики. Мягкий ветер обдувает угол улицы, приподнимает мой плащ, бережно держит его в воздухе, потом дает ему опуститься и поникнуть, подобно морю, которое то вздымается и переливается через скалы, то снова отступает. Улица почти пуста; на окнах опущены жалюзи; желтые и красные стекла океанских лайнеров на мгновение роняют пятно на плывущую синеву. Ночной воздух сладок. Служанки мешкают возле почтового ящика или медлят в тени стены, где дерево осыпается темным ливнем цветов. Так на коре яблони трепещут мотыльки, вытягивая сладкий сок черной нитью хоботка. Где мы? В каком доме может проходить прием? Все эти дома с розовыми и желтыми окнами ничего не говорят. Ах, за углом, в середине, там, где дверь стоит открытой, – но подождите минутку. Давайте посмотрим, как люди – один, второй, третий – слетаются на свет, будто мотыльки бьются о стекло фонаря, стоящего в темноте. Вот и кэб несется к этому дому. Выходит бледная пышная дама, спешит внутрь; джентльмен в черно-белом вечернем костюме расплачивается с извозчиком и следует за ней, словно тоже торопится. Идемте, а то опоздаем.
На каждом стуле – мягкий холмик; бледные завитки газа лежат на ярком шелке; свечи горят грушевидным пламенем по обе стороны овального зеркала; щетки из тонкого черепахового панциря; граненые флаконы с серебряными крышечками. Неужели здесь всегда так – не в этом ли и суть – дух? Что-то растворило мое лицо. Сквозь серебристую дымку от свечей оно едва различимо. Люди проходят мимо, не замечая меня. У них есть лица. В них словно звезды сияют сквозь розовую плоть. Комната полна ярких, но бесплотных фигур; они стоят у книжных полок, уставленных бесчисленными томиками; головы и плечи заслоняют углы квадратных позолоченных картинных рам; а их массивные и гладкие, как у мраморных статуй, тела сгрудились у чего-то столь же серого, бурного и блестящего, как вода за незашторенными иллюминаторами.
– Проходите в уголок и поговорим.
– Замечательно! Замечательные представители человечества! Духовные и замечательные!
– Но их не существует. Разве вы не видите пруд за головой профессора? Разве вы не видите лебедя, проплывающего за юбкой Мэри?
– Я представляю себе маленькие огненные розы, украшающие их.
– Маленькие огненные розы похожи на светлячков, усыпавших глицинии, которые мы вместе видели во Флоренции, – парящие атомы огня, горящие в полете светлячки – горящие, но не думающие.
– Горящие, но не думающие. Равно как и все книги позади нас. Вот Шелли97, вот Блейк98. Подбросьте их вверх и смотрите, как стихи опускаются вниз, словно золотые парашюты, мерцая, кружась и осыпаясь дождем из цветов в форме звезд.
– Мне процитировать вам Шелли? “Уходи! Потемнела равнина…”99
– Подождите, подождите! Не сгущайте нашу прекрасную атмосферу до капель дождя, падающих на мостовую. Давайте еще подышим огненной пылью.
– Светлячки в цветках глицинии.
– Бессердечно, я согласна с вами. Но взгляните, какие чудесные бутоны нависают над головой; какие огромные люстры, золотые и пурпурные, свисают с неба. Разве вы не чувствуете, как тонкая позолота окрашивает наши бедра, когда мы входим, и как сизые стены размываются и трепещут вокруг нас, когда мы все глубже и глубже ныряем в лепестки, или же, наоборот, становятся тугими, как барабан?
– К нам приближается профессор.
– Скажите нам, профессор…
– Мадам?
– Как вы считаете, нужно ли соблюдать грамматику? И пунктуацию. Вопрос о запятых Шелли мне чрезвычайно интересен.
– Давайте присядем. По правде говоря, открытые окна после заката – стою к ним спиной – разговор, конечно приятен… Вы спросили о запятых Шелли. Довольно важный вопрос. Вон там, немного правее от вас. Оксфордское издание. Мои очки! Наказание за вечерний наряд! Без них не решаюсь читать… К тому же запятые… Современный шрифт безобразен. Создан в угоду убогой современности; признаться, я не нахожу ничего восхитительного в современности.
– Я с вами полностью согласна.
– И что? Я боялся несогласия. В вашем-то возрасте, в вашем… наряде.
– Сэр, я не нахожу ничего достойного восхищения у древних. Эти классики: Шелли, Китс100, Браун101, Гиббон102 – есть ли хоть одна страница, которую можно процитировать целиком, хоть один абзац, хоть одно предложение, которое не исправило бы перо Бога или человека?
– Тсс-с-с, мадам. Ваше возражение весомо, но ему недостает рассудительности. Кроме того, ваш выбор классиков – какой духовный аспект позволяет вам соотнести Шелли и Гиббона? Разве что их атеизм… Но ближе к делу. Идеальный абзац, идеальная фраза; хм, моя память… да еще и очки, оставленные на каминной полке. Я заявляю. Но ваша критика относится к самой жизни.
– Конечно, сегодня вечером…
– Перу человека, представляется мне, не составило бы труда переписать все это. Открытое окно – сквозняк… И позвольте мне вам на ушко передать разговор этих дам, искренних и благожелательных, с возвышенными взглядами на судьбу негра, который прямо сейчас трудится под плетью, чтобы добыть каучук для некоторых наших друзей, ведущих здесь приятную беседу. Наслаждаться вашим совершенством…
– Я поняла вашу мысль. Нужно исключить…
– Бо́льшую часть всего.
– Но чтобы доказать это, мы должны докопаться до самой сути, ибо мне представляется, что ваша вера – всего-навсего одна из тех увядающих анютиных глазок, которые покупают и сажают на ночь перед праздником, а наутро обнаруживают увядшими. Вы утверждаете, что Шекспира надо исключить?
