Вирджиния Вулф – Дневники: 1925–1930 (страница 28)

* Переход от «Орландо» к «Волнам» (8 июля 1933 год).

21 марта, понедельник.

Сегодня такой вечер, когда кажется, будто ты за границей; окно открыто; желтые и серые дома выглядят по-летнему, шум и гам в них напоминают об Италии. Примерно через неделю мы отправимся в путь. Не люблю дни перед отъездом. Сегодня я пошла покупать одежду и ужаснулась собственному уродству. Подобно Эдит Ситуэлл, я никогда не буду похожа на других людей, – слишком широкоплечая, высокая, плоская, с безжизненно висящими волосами. А теперь еще и такая уродливая шея… Но дома я никогда об этом не думаю.

Каким тревожным может быть лето! Сегодня вечером мы сядем читать у открытых окон, но мысли мои едва коснуться страницы и улетучатся. В воздухе будет витать какое-то беспокойство и меланхолия. А еще мне кажется, что в преддверии длинного жаркого лондонского лета, которое меня слегка тревожит, вернутся Вита и Гарольд; да и мой роман выйдет в свет. Мы будем сидеть на Тависток-сквер. Но я не позволю себе волноваться по пустякам – так я говорю сейчас, хотя за окном лишь март. Мы проведем неделю в Кассисе – странное воссоединение всех нас за границей. Много лет прошло с тех пор, как Несса, Клайв и я были там вместе, разумеется, без Леонарда.

Мой мозг чрезвычайно активен. Я хочу заниматься своими книгами так, как если бы действительно осознавала, что теряю время, старею и умираю. Боже мой, как прекрасны некоторые части «Маяка»! Мягкие, податливые и, как мне кажется, глубокие – ни одного лишнего слова много страниц подряд. Так я отношусь к сценам ужина и детей в лодке, но не к Лили на лужайке. А вот концовка мне не нравится.

Сейчас я получаю слишком много писем, чтобы на них отвечать. На чай приходила Эдит Ситуэлл, прозрачная как белая кость, которую можно найти на вересковых пустошах, с камешками цвета морской воды на ее длинных хрупких пальцах, которые кажутся еще более тонкими в моих руках и напоминают сложенный веер. У нее блеклые глаза, похожие на драгоценные камни; в ветреный мартовский день она пришла в трехслойной хлопчатобумажной юбке в красную крапинку. Она прищуривает глаза, издает странные смешки, напоминая мне тем самым Фишеров [двоюродные сестры ВВ]. Вся такая худая и заостренная; нос вытянут как у крота. Она назвала меня великой писательницей, и это порадовало. Говорит, что очень чувствительна ко всему, что есть в людях и книгах. Она рассказывала о своей матери, богохульствовавшей в детской, истеричной, ужасной, подстрекавшей Эдит убивать мотыльков. «И никто не может совладать с ней», – сказала Эдит, которая гордится своей анжуйской кровью[562]. Она – любопытный и очень интересный экземпляр: вся такая чувствительная, бледная, ласковая, одинокая, вынужденная спешить (в ней есть что-то призрачное и угловатое) домой в Бейсуотер, чтобы помочь приготовить ужин. Она сказала, что хотела бы вставить в свои тексты большие фрагменты или иллюстрации по психологии, описать людей, которые вместе ужинают, и т.д., но у нее нет знаний о человеческой натуре, – только эти внезапные насыщенные стихи, которые, кстати, она мне прислала. В другую эпоху она была бы монахиней-затворницей или эксцентричной одинокой деревенской старой девой. Именно причуды нашего времени вытащили ее на сцену мюзик-холла. Она выходит в свет со всей робостью и изысканностью старой девы-аристократки.

30 марта Вулфы отправились в месячный отпуск, поехав через Париж в Кассис, где они опять остановились в отеле “Cendrillon”, хотя большую часть времени проводили с Беллами и Дунканом Грантом на вилле “Corsica”. 6 апреля они сели на поезд из Тулона в Рим, а на следующий день отправились в Палермо, где провели пять дней, прежде чем поехать в Сиракузы. На обратном пути Вулфы провели три ночи в Неаполе и неделю в Риме, вернувшись домой на Тависток-сквер поздно вечером 28 апреля. В своих письмах Вирджиния подробно описывает их путешествие (см. ВВ-П-III, №№ 1741–1747).

1 мая, воскресенье.

В четверг вечером мы вернулись из Рима, из той другой жизни, которой я бы хотела жить всегда. В Италии совершенно отличная от здешней жизнь. Там я была никем, человеком без имени, призвания и происхождения. И вокруг не только завораживающие ландшафты, но и другие красоты. Едва ли я когда-то получала столько удовольствия в течение одного месяца. Какой способностью к наслаждению обладает человек! Мне нравилось все. Жаль, что я так невежественна в итальянском языке, искусстве, литературе и т.д. Однако сейчас я не могу ни записать все подробности, ни углубиться в огромную, вспыхнувшую во мне массу чувств. Вернувшись в 23:30, мы обнаружили Нелли в постели с какой-то загадочной болезнью почек. Нас как будто посадили в клетку, в банку с кофе; все было банкой. И тут я вспоминаю, что выходит моя книга. Люди назовут меня черствой и много чего наговорят. Если честно, мне, похоже, теперь все равно – даже мнение друзей не волнует. Не уверена, что это хорошо. При первом прочтении я была разочарована. Потом мне роман понравился. В любом случае это лучшее, на что я способна. Но надо ли читать свои книги, когда они уже напечатаны, да еще критически? Радует, что, несмотря на сложность, манерность и прочее, мои продажи неуклонно растут. До публикации мы уже продали 1220 экземпляров и, уверена, продадим еще примерно 1500 штук, что для писателя вроде меня совсем неплохо. И все же, в доказательство своей искренности, я переключаюсь на мысли о совершенно других вещах и забываю, что роман выйдет в четверг. Л. никогда не переживает о своих книгах. Вита возвращается в пятницу. Я злюсь на Клайва за сплетни о моем письме Нессе[563]. Погода прекрасная, прохладная, ясная; мы ужинаем вне дома, нанимаем поденщицу.

5 мая, четверг.

Книга вышла. Мы продали примерно 1690 экземпляров до публикации – в два раза больше, чем «Миссис Дэллоуэй». Но я пишу под тенью тучи рецензии в ЛПТ, в точности повторяющей рецензию на «Комнату Джейкоба»[564]. Отзыв о «Миссис Дэллоуэй» был джентльменским, доброжелательным, трепетным, восхваляющим красоту, сомневающимся в персонажах и оставляющим меня в умеренной депрессии. Меня беспокоит часть «Проходит время». Думаю, роман назовут слабым, поверхностным, пресным, сентиментальным. Но, если честно, мне все равно; хочу, чтобы меня оставили в покое, наедине с мыслями.

Вчера вечером ужинали у Уэстов[565]; все у них солидное, блестящее и просторное, как будто они только обживаются; свадебные подарки, чистые чехлы, ковры и т.д.; на мой вкус, все слишком вычурное. Я возвращаюсь к убожеству как к своей истинной среде обитания. Но почему она вышла за него замуж? Он похож на любого другого умного молодого журналиста; заурядный и бойкий; вчера вечером я переживала, что может зайти разговор об Ангусе. Но мы говорили о Мадж [Воган].

Я знаю причину своей депрессии – дурная привычка придумывать рецензию, которая мне понравится, прежде чем прочесть настоящую. Я переживаю за свою статью о поэзии и прозе[566]. Писать для аудитории всегда волнительно. Надеюсь избежать большого количества шуток. А завтра приедет Вита. Но мне не нужны люди; я хочу одиночества и в Рим.

Нелли нет; Пинкер[567] нет; Клайв возвращается; в разгаре сезон оперы; Фрэнсис хочет поговорить со мной о писательстве; прекрасная весенняя погода.

11 мая, среда.

Вита вернулась; не изменилась, хотя, смею заметить, отношение к ней меняется день ото дня. К ней и Клайву. Думаю, он весьма несчастен: его пребывание в Кассисе оказалось неудачным, если говорить о писательстве. И тут встает вопрос: не слишком ли сильно он увлекся едой, выпивкой, занятиями любовью, чтобы взять и остановиться? Клайв выглядел чересчур расхлябанным и неприкаянным, как и до поездки, вот только теперь у него нет твердой руки, за которую можно было бы ухватиться, в чем он был так уверен, отправляясь в Кассис. Клайв говорил (старался говорить не о себе, но так или иначе постоянно возвращался к этому) о том, что сходит с ума; порой был уверен в своем безумии; о том, что жизнь кончена, что он израсходовал, исчерпал себя; это он понял, увидев Джулиана и Квентина. Какой, в конце концов, позорный итог – громко разорвать отношения, а потом пойти на попятную! «Мэри была в опере, – сказал Клайв, – и как только в эту жару можно думать о Вагнере[568]?! Саксон наверху, Мэри и Сивилла Коулфакс внизу». Все это было сказано наполовину с завистью, наполовину, однако, с сомнением, как будто он не знал, какой линии придерживаться.

Мой роман. Что толку твердить о своем равнодушии к рецензиям, когда похвала, пускай и вперемешку с порицанием, дает такой толчок, что чувствуешь себя не обессиленной, а, наоборот, переполненной идеями. По смутным намекам Марджори Джуд и Клайва я поняла, что некоторые считают «На маяк» моей лучшей книгой. Вита уже похвалила; Дотти в восторге; неизвестный осел тоже что-то пишет. Никто, осмелюсь предположить еще не дочитал до конца, а мне теперь жить недели две в подвешенном, не тревожном, но беспокойном состоянии, пока все не закончится.

16 мая, понедельник.

Книга. Уверенно стоит на ногах, и ее пока хвалят. Роман вышел 10 дней назад, в четверг. Несса в восторге[569] – возвышенное и почти тревожное зрелище. Она говорит, что это удивительный портрет матери и что я выдающийся портретист; она помнит ту жизнь и болезненно воспринимает воскрешение мертвых. Прочли Оттолин[570], Вита, Чарли Сэнгер, лорд Оливье[571], Томми [Томлин], Клайв. Бедняга Клайв, он пришел якобы для того, чтобы похвалить эту «удивительную книгу – лучшее, что ты когда-либо писала», – но встретил Эдди, который решительно и резко навязал свое общество, и просидел с ним много времени, что сделало его беспокойным и несчастным. Я никогда не видела Клайва в таком состоянии – он как очнувшийся от сладкого сна человек. Но в чем дело? Разочарование? Шок? Ему снится Мэри. Неужели он потерял веру? Неужели танцующий туман рапсодии подвел его – того, кто так прочно подсел на говядину с пивом, вернее, на шампанское?! Допустим, человек проснулся и обнаружил, что он подделка. В состоянии безумия меня тоже преследовал этот кошмар. Но потом, как сказал Клайв, ты не просто сходишь с ума, а тебя еще пытаются вылечить – отсюда он сделал вывод, что ему лучше оставаться безумным.