Виолетта Винокурова – Насильников (страница 13)

– Всё равно… подавишься же.

– Ничего.

Счищаю рис с тарелки и быстро споласкиваю её. Даже не пью ничего. Ухожу в комнату. Победа. Ни единого слова, ни единой зацепки, ни одного кошачьего шипения.

И как это хорошо.

Конфеты из пиджака достаю, оставляю на столе, сам же выбираюсь в коридор и слышу от мамы:

– Хорошего дня.

И вот тут мы включаем замедленное развитие – а ещё лучше замедленную реакцию. То есть ответа не предполагается. Я прошмыгиваю за дверь, даже не обратив внимание, есть ли тут кто. Но никого не было. Только синева, которую разбирали на составляющие чайки. Они пролетали мимо открытого окна и кричали. Наверное, о том, что лето ещё чуть-чуть и уйдёт. И, в общем-то, правы. Скоро улетать. И я бы улетел с ними. Неважно куда, просто туда. Было бы хорошо. Наверное. Быть птицей тоже трудно, но не такой, как чайкой: наглой и иногда отвратительной в своём поведении, позволяющим ей съесть крысу, белку или голубя.

Я раньше оказываюсь на улице, раньше у школы, но внутрь не захожу, верчусь, кручусь. Додумался бы раньше, напросился встретить Алису, а так уже только время терять.

Мыслей спокойных, как обычно, не предвидится, и остаётся самое очевидное. Пойти в школу и встать у закрытой двери класса, если учитель ещё не пришёл. А там прожить день и решить, куда идти: в библиотеку или класс хореографии. В класс хореографии тянет больше. Там живее. Там интереснее.

Там я не один.

– Придёшь сегодня? – подходит ко мне Алиса на перемене, буквально ложится на стол и смотрит в лицо, а её глаза от моих едва ли на расстоянии ладони. И её ничего не смущает. А меня вот очень… только менять я ничего не хочу.

– Я ещё думаю.

– А за конфетку?

– Ты всё ещё хочешь себе подписчика?

– Подписчиком больше, подписчиком меньше. Вчера и так кто-то подписался, так что чудо свершилось! – улыбается коронно она. – Ну давай, пошли-и, – берёт меня за руку и тянет.

– Так не сейчас же…

– Это я тебя настраиваю, заговариваю… – Она закрывает глаза и сосредоточенно морщит лоб, поднимая мою ладонь и сжимая её, будто цыганка, которая сейчас предскажет мне всё будущее. – Да, вот ты идёшь, и там ты делаешь уроки… Можешь даже почитать, да-да, я вижу, ты делаешь физику под «Baby» NCT127 и читаешь Чехова…

– Уже Гоголя.

– …Гоголя под «Black Mamba»… Боже, как угарно, – ржёт она, не отпуская моей руки.

– Я очень рад, что тебя это насмешило.

– В общем, приходи, я тебя закляла!

А конфеты не оставила.

– Алиса! – кричит ей Милана. – Пошли!

Наверное, подумала, что она провела со мной исключительно много времени. Это она ещё про вчера не знает… Или знает, и поэтому так реагирует. Смотрит на меня достаточно спокойно. Не как обычно. Но доля напряжения во взгляде есть.

– Да приду я, – бросаю, только бы пошла.

– О! Я это запомню! Если что, я знаю, где тебя искать вместе с Гоголем.

– Ну, Гоголя, видимо, придётся бросить.

Алиса мне подмигивает и бежит к Милане с Эдиком.

Вот я и решил, как проведу вторую половину дня. А ещё меня цыганка заговорила, оставив за собой ощущение присутствия в моей руке. Любит же она потрогать… Специально она делает или нет?

После уроков Алиса меня встречает. Ни Эдика, ни Миланы рядом нет. Выпроводила, либо сами ушли.

– Вот мы и остались наедине, значит, – ухмыляется она.

– С нами ещё Гоголь, не забывай.

– Как я могла про Николая Васильевича забыть! А ты прям классику любишь?

– Нет, читаю, что знаю более или менее. Но не от большой любви.

– Даже так, – кивает она и достаёт обещанную мне конфету.

Я её тут же разворачиваю и съедаю. Она кажется даже и близко не такой сладкой, какой я её запомнил.

– А какой смысл, если не от большой любви?

– Есть «любови» поменьше. Думаю, они тоже заслуживают быть.

– Не отрицаю… Но у тебя это так прозвучало… будто и другого выхода нет, варианта. Так вот. Поправь, если не так поняла, – заглядывает она в глаза.

Поняла. Но я только жму плечами.

– Я подросток и не до конца разобрался в своих чувствах. Что уж тут поделать.

– Николай Васильевич в гробу обидится!

– Именно там, и нигде больше – прошу заметить.

Алиса смеётся, а затем указывается на вахту.

– Я сейчас ключи возьму. Ты можешь идти к классу. Мне всё равно потом переодеваться.

Сначала подумал, что схожу с ней, но второй пункт действительно все карты мешает. И снова встречаемся у класса хореографии. Алиса ставит себе колонку, бутылку с водой и полотенце. В этот раз волосы собраны, от одежды едко несёт порошком и кондиционером. Сам я устраиваюсь у стены и достаю уроки. Алиса так смотрит, будто её это оскорбило. Но она шутит. Знала, что я буду делать уроки, потому что больше мне их делать негде.

Алиса начала с разминки, а я с физики, и она, возможно, включила именно ту музыку, которую мне пророчила. Единственное, что я понял, что пели её парни на иностранном языке.

Тело Алисы пластичное и гибкое. От природы оно такое или она сама его развила – факт остаётся фактом, она привела тело в ту форму, в которой ему будет комфортно скакать в течение нескольких часов, повторяя движения. Иногда разные, иногда одинаковые.

В этот раз она изучала что-то новое, поэтому смотрела в телефон и повторяла. Повторяла до тех пор, пока движение не становилось автоматическим. Затем следующее, потом склеивала их, и дальше, дальше, пока не рождался танец. На мой взгляд, она делала всё быстро. Даже слишком быстро. Но раз ей это удаётся, раз ей это нравится, значит, так быть и должно?

Она позволяет себе лишь короткие передышки, перебрасывается со мной словами, шутками, смеётся и начинает снова. Будто её тело не устаёт. Будто её ноги никогда не болят, колени не скрипят. Мои бы давно меня отправили на тот свет, а её – держали тело, уверенно двигались. Она их нигде позади не оставляла, они не волочились, они были именно там, где должны быть. Прямо как рука, которая пишет. Только это сложнее: Алиса следит не за одними руками, за туловищем, ногами, головой, за перемещением по классу, и всё это рождает танец, которого могло и не существовать.

Я вижу, как с лица капает пот, как он может задержаться на ресницах, как залезает в глаза, а Алиса морщиться и останавливается, промывая глаза водой.

Столько силы не будет у человека, который не верит в свою жизнь, в своё предназначение, в… не знаю, привязанность, любовь? Что за ней стоит? Что заставляет её двигаться? Скакать так бодро? Повторять одни и те же движения?

– Так что? – спрашиваю я у неё, когда она садиться рядом, но недостаточно близко, потому что «она мокрая и потная».

– Ну, танцы я люблю, наверное, ответ в этом. Раз ты любишь чем-то заниматься, то сила будет браться в твоей любви. – Такой вот простой ответ. – Тебя это не удовлетворяет?

– Да я не знаю. А что насчёт тех людей, которые страдают?

– Ну, это либо не их, либо им с другим поработать надо. Конечно, когда ты овладеваешь чем-то новым, ты немного «страдаешь», потому что ты меняешься. Но разве не круто узнавать новое? Если ставить вопрос так: «Я узнаю новые фичи и буду ещё круче!», то мне кажется страдальца строить из себя нет причины. Да, устаёшь, но от того, что работаешь, а работа требует энергии. Конечно, я устаю, когда тут пляшу. Дома потом кастрюлю целую наворачиваю. И не до уроков вообще. – Алиса махает рукой. – Но я к этому готова – я же сама это выбрала.

– Ну ясно, ты типа взрослый подросток.

– Это плохо? Ты так смеёшься? – спокойно спрашивает она.

– Нет, я имею в виду, что ты рассуждаешь уже слишком трезво, не как я.

– А как ты рассуждаешь?

– Ну… раз страдаешь, то зачем этим заниматься?

– Не, я тоже не вижу смысла чем-то заниматься, если ты именно что страдаешь! То есть… я предлагаю понять, что это страдание вызывает, и типа из него исходить. Пере… о, какое сложное слово, сейчас. Пере-квали-фицировать его. Разобрать по составу. И вот, когда ты видишь, что твоя цель – это наработка навыка, то это должно перестать быть таким вот настоящим страданием. А если ты реально страдаешь, то да, надо думать, чё там, или бросать.

– Ну, я бы сразу бросил, не разбираясь.

– Если тебе так лучше, то так можно поступить, чё б нет? – кивает Алиса. – Я против страданий.

– Вот и я.