Виолетта Весна – Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена (страница 12)

— Мария Сергеевна, Александр Николаевич будет недоволен.

Я посмотрела на него внимательно.

Никита сказал это не как угроза. Скорее как человек, который заранее знает погоду: будет гроза, лучше не выходить без зонта.

— Никита, — произнесла я мягче, — Александр Николаевич часто бывает недоволен. Я к этому привыкла.

Он опустил глаза.

И вдруг я поняла: он видел вчера кольцо в бокале. Видел, как Александр молчал. Видел, как Виолетта улыбнулась. Видел больше, чем должен был.

— Вы можете передать ему, что я уехала по своим делам, — сказала я.

— Он спросит, по каким.

— Передайте: по законным.

Никита поднял глаза. В них мелькнуло что-то быстрое — то ли удивление, то ли уважение, то ли страх за меня.

— Вас подвезти хотя бы туда, куда скажете? — спросил он тише. — Без доклада адреса.

Я почти согласилась.

На улице было холодно. До метро идти десять минут. Папка тяжелая. Голова болела. А Никита, кажется, действительно хотел помочь.

Но я представила, как Александр одним вопросом вытащит из него правду. Не потому что Никита слабый. Потому что вся система Александра была построена так, что люди отдавали ему ответы раньше, чем понимали, что делают.

— Нет, спасибо. Я сама.

Он кивнул.

Я раскрыла зонт, который нашла в мамином шкафу. Старый, с погнутой спицей. Дождь тут же застучал по ткани.

Прошла мимо машины.

Не оглянулась.

Телефон зазвонил через минуту.

Я не стала смотреть.

На остановке было людно. Женщина в красной шапке ругалась в телефон с сантехником. Двое школьников смеялись над чем-то в наушниках. Мужчина с портфелем читал новости. Автобус подошел через семь минут, распахнул мокрые двери, и я вошла вместе со всеми.

Никто не уступил мне место.

И это почему-то тоже оказалось хорошо.

В доме Александра меня берегли как часть дорогого интерьера: чтобы не устала на людях, не выглядела плохо, не сказала лишнего. Здесь меня просто толкнули плечом, попросили передать за проезд, наступили на ботинок и даже не извинились.

Я была среди людей.

Не над ними. Не рядом с ними в машине с водителем.

Среди.

Автобус дернулся, и я ухватилась за поручень. Папка прижалась к груди. За окном проплывали серые дома, аптека, булочная, мокрые деревья.

Телефон снова вибрировал в сумке.

Я не доставала.

Я ехала к юристу.

И впервые за много лет мое утро принадлежало не Александру Цареву.

Оно принадлежало мне.

ГЛАВА 2. Слово, которое нельзя забрать

Офис Дмитрия Мокеева находился не в дорогом деловом центре, где стойка администратора блестит так, что в ней можно поправлять помаду, а в старом кирпичном здании на тихой улице недалеко от суда.

Я почему-то сразу ему поверила чуть больше из-за этого.

В доме Александра все важное всегда выглядело внушительно: высокие потолки, тяжелые двери, люди в дорогих костюмах, голоса, которые не повышались, потому что и так привыкли быть услышанными. Здесь важность была другой. Узкая лестница с потертыми ступенями. Таблички на дверях. Запах бумаги, кофе и мокрой одежды. Женщина в коридоре держала на коленях папку и смотрела в одну точку так, будто от этой папки зависела вся ее жизнь.

Может быть, так и было.

Я поднялась на второй этаж, нашла нужную дверь и остановилась перед ней.

«Мокеев Д.А. Юридическая практика».

Без золотых букв. Без громких обещаний. Просто фамилия и работа.

Пальцы на ручке сумки вспотели.

За последние сутки я уже успела уйти из дома, пережить двадцать семь пропущенных звонков, сказать Александру о разводе, услышать дочь, пройти мимо присланной машины и доехать на автобусе с папкой документов у груди. Казалось бы, труднее уже некуда.

Но именно перед этой дверью мне стало страшно по-настоящему.

Пока я шла сюда, слово «развод» было намерением. Болью. Внутренним решением. После разговора с юристом оно могло стать процедурой. Бумагами. Заявлением. Датами. Разделом имущества. Встречами. Подписями.

То, что произнесено дома на холодной кухне, еще можно списать на утро после унижения.

То, что произнесено здесь, уже нельзя будет забрать обратно без стыда перед самой собой.

Я постучала.

— Войдите, — ответили изнутри.

Дмитрий Мокеев оказался мужчиной лет пятидесяти. Не крупный, не грозный, не похожий на тех адвокатов, которых показывали в сериалах: с хищной улыбкой, дорогими часами и привычкой обещать победу до знакомства с делом. На нем был серый пиджак, темный джемпер и очки в тонкой оправе. Волосы с проседью, коротко стриженные. Лицо спокойное, внимательное, без той жалости, от которой сразу хочется выпрямиться и сказать, что с тобой все в порядке.

— Мария Сергеевна? — он поднялся из-за стола.

Я на секунду замерла.

Мария Сергеевна.

За последние сутки это обращение успело стать чужим ножом. Вчера Виолетта произнесла его так, будто вежливо ставила меня в дальний угол моего собственного дома. Сегодня Мокеев сказал просто: по документам, по делу, без подтекста.

— Можно Маша, — сказала я неожиданно для себя.

Он не удивился.

— Хорошо. Дмитрий Андреевич. Или Дмитрий, если вам так проще.

— Дмитрий Андреевич, — выбрала я.

Фамильярность сейчас была бы лишней. Мне нужен был не приятель, а человек, который удержит меня от глупостей.

Он указал на кресло напротив стола.

— Проходите. Пальто можете повесить сюда. Чай, вода?

— Воды, если можно.

Пока он наливал воду из графина, я сняла пальто и села. Стул оказался удобным, но я все равно сидела на краю, держа сумку на коленях. Будто могла в любой момент вскочить и уйти.

Мокеев поставил передо мной стакан.