Виолетта Стим – Мой господин Смерть (страница 48)

Съехав с моста на Статен-Айленд, байк замедляет ход. Улицы здесь тише, дома ниже, неоновые пятна реже. Морт сворачивает на неприметную улочку, которая бежит вдоль самой воды. Останавливается у небольшого участка, похожего на крошечную набережную, где старые деревянные лавочки смотрят на темную воду.

Позади нас, через дорогу, виднеются три небольших, но изящных викторианских дома с остроконечными крышами и резными карнизами. Их цвета в Изнанке приглушены, но они все равно выглядят на удивление уютно. Вокруг — заросли кустов и несколько деревьев, их листва серо-зеленая, но живая. И самое странное — здесь нет никого. Ни одной бледной тени, ни одного любопытного демона или потерянного призрака. Полное, почти неестественное уединение.

— Что это за место? — шепчу я, глядя на завораживающую панораму потустороннего Нью-Йорка по другую сторону залива. — Зачем ты меня сюда привез?

— Ну, — усмехается Морт, — ты же, кажется, неравнодушна ко всяким живописным видам. А в Изнанке ты видела не так уж много стоящего, кроме вечной серости и моих неотразимых владений.

Мы идем к самой кромке воды, где асфальт сменяется темным, влажным песком. И тут, прямо на песке у наших ног, из ниоткуда возникает большой черный плед.

Морт слегка тянет меня за руку и мы опускаемся на плед. Он садится позади, притягивая меня к себе так, что я оказываюсь спиной к его груди, и обнимает за талию. Я откидываю голову ему на плечо, и на этот раз парень не напрягается, наоборот, чуть наклоняет голову, его щека почти касается моих волос.

Вид здесь и правда потрясающий, даже в искаженной реальности Изнанки. Справа мерцает частокол небоскребов Манхэттена. Слева, дальше в заливе, призрачным зеленым светом светится знакомый силуэт статуи Свободы. А прямо перед нами, через темную воду, лежит другой берег — Бруклин, утопающий в серой дымке, лишь кое-где пронзенный неоновыми иглами.

— Это место… оно было моим

любимым

. Когда я был жив, — говорит Морт тихо, глядя на светящиеся очертания Бруклина. — Тогда оно, конечно, выглядело совсем иначе…

— Подожди, — я резко поворачиваю голову, на мгновение заглядывая в его лицо. — Я не понимаю… Когда конкретно ты?..

Слова застревают в горле. Как можно тактично спросить у Смерти, когда он умер? Вопрос кажется абсурдным, нелепым. Но Морт понимает все без слов. Он вздыхает, с явной готовностью.

— В тысяча девятьсот двадцать третьем году, — медленно произносит он ровно, почти бесстрастно, но я чувствую скрытую под этим спокойствием старую боль. — Район, где я жил, можно увидеть как раз впереди.

— Ты жил в Бруклине? — удивляюсь я.

— Да, — подтверждает он. И снова эта тень уязвимости в голосе, как тогда, за ужином. Словно он снимает очередной слой своей непроницаемой брони. — И, как и ты, Айви, я рос в небогатой рабочей семье. Ничего особенного.

Эти слова эхом отзываются в моей голове, стирая на миг пропасть между Жнецом и смертной девушкой из Эшбрука. Он был… как я? Эта мысль одновременно и сближает, и пугает своей неожиданностью.

Морт продолжает говорить, почти монотонно, словно читает историю из книги, но я чувствую под этим спокойствием глубину океана пережитой боли. Рассказывает, что был американцем уже в третьем поколении. Его прадеды бежали из Ирландии, спасаясь от Великого картофельного голода, на тех самых «кораблях-гробах», где условия были кошмарными, а смерть — обычной попутчицей. Но его предки выжили, добрались до этой земли обетованной и осели здесь, в Бруклине, в районе, который звался Винегар-Хилл.

— Семья была большой, — говорит Морт, и в голосе проскальзывает тень чего-то теплого, давно ушедшего. — И очень… шумной. У меня было три младших брата и четыре сестры. Я был старшим. Ответственность, понимаешь ли, свалилась на меня довольно рано. Хотя все мы были очень дружны.

Я киваю, одновременно вспоминаю и свою семью. Маму, работающую на двух работах, маленькую Томми и… свою ответственность перед ними. Да, понимаю все, и очень хорошо.

— Мать работала на консервной фабрике в Ред-Хуке, — продолжает парень, — вечно пахла томатной пастой или маринованными огурцами, и очень любила готовить, вечно торчала у плиты. Отец таскал мешки и ящики в порту, там же, в Бруклине. Возвращался поздно, уставший, но всегда находил силы подбросить младшую сестренку к потолку под ее восторженный визг. Я тоже работал в порту, но здесь, на Статен-Айленде. Поэтому и приходил сюда, на этот берег.

Он чуть замолкает, обводя взглядом темную воду и призрачные огни Манхэттена.

— Тут было тихо. Ну, относительно. Воздух, конечно, и тогда не туманом пах. Скорее угольной гарью от пароходов и дымом с заводов. Слышался шум порта, но в этом месте людей почти не было. Можно было сидеть и смотреть на залив, на проходящие корабли, и просто… дышать. А по вечерам я играл на фортепиано в одном спикизи в Бруклине. Дешевом, вечно прокуренном, но там платили пару долларов, а для нас это были деньги.

Я слушаю, затаив дыхание. Картина его жизни встает перед глазами. Шумная, бедная, но полная простых человеческих радостей и забот ирландская семья в Нью-Йорке начала века. И молодой парень, старший сын, работающий в порту и играющий на фортепиано по вечерам, приходящий сюда, на этот пустынный берег, чтобы побыть одному. Это кажется таким… нормальным. Таким человеческим. И невероятным для того, кто сидит сейчас позади меня, обнимая за талию — для самой Смерти.

— А потом пришла «испанка», — голос Морта снова становится ровным, ледяным. — Сначала это были просто слухи, газетные заголовки. Но потом она заявилась на нашу улицу. Распространялась как пожар по старым многоквартирным домам, где все жили друг у друга на головах. Знаешь, что самое паршивое? То, что делало нашу общину сильной — большие семьи, церковь по воскресеньям, социальные клубы — все это стало идеальной средой для заразы. Мы сами передавали ее друг другу, просто живя своей обычной жизнью.

Паника... Он описывает ее так, словно видит снова — закрытые школы, театры, пустые танцевальные залы. Приказы носить маски, которые многие игнорировали. Страх выйти на улицу, страх перед рукопожатием. Забытые дансхоллы, отмененные шумные семейные праздники. Мир, замерший в ожидании.

Звучит слишком знакомо, учитывая, что в моем времени этот кошмар повторился вновь.

— Несколько месяцев спустя казалось, что все кончилось, — в его голосе слышится горькая ирония. — Болезнь отступила. О, как же все радовались! Снова открылись театры, спикизи гремели музыкой до утра, люди танцевали на улицах. Казалось, можно снова жить.

Руки на моей талии чуть сжимаются.

— Но в двадцать третьем году «испанка» вернулась. Внезапно, когда никто уже не ждал. Удар был еще сильнее. Первым заболел отец. Он сгорел за три дня. Потом мать и младшие сестры, одна за другой. Потом братья… Я видел, как они уходили. Все. Один за другим. Их глаза… пустели. А я ничего не мог сделать. Я тоже болел. И был последним.

Я чувствую, как холод пробирает меня до костей. Десять человек. Вся его семья, умерла у него на глазах. А затем умер и он.

— И не было больше ничего, — тихо заканчивает Морт, глядя на темные воды залива. — Ни семейных ужинов по воскресеньям. Ни смеха младшей сестры. Ни ворчания отца. Ни приготовленной матерью еды. Ничего. Осталась только музыка. Но наслаждаться ей я мог уже здесь. В Изнанке.

Парень замолкает. Ветер доносит с залива тихий плеск воды и едва слышный гул потустороннего города. Я не знаю, что сказать. Любые слова сочувствия покажутся фальшивыми, пустыми перед лицом такой трагедии, растянувшейся на столетие. Я просто сижу в его объятиях, чувствуя, как учащается дыхание, и понимаю, что та пропасть между нами, которая, казалось, начала стираться, на самом деле стала еще глубже. Он пережил то, чего я не могу даже представить. И живет с этим до сих пор. Каждый день. Вечность.

— Мне так жаль, Морт… — шепчу я, и все, что говорю, кажется невыносимо банальным, недостаточным. Я кладу ладонь поверх его руки, все еще лежащей на моей талии. Под перчаткой Жнеца чувствуется холод, но мне кажется, что на мгновение его пальцы чуть сжимаются в ответ.

— Сожаления здесь бесполезны, Айви. Это было очень давно, — говорит парень тихо. — Впрочем, как оказалось, все мои земные злоключения были лишь легкой прелюдией. Настоящие проблемы начались уже после того, как я официально покинул мир живых.

Я хмурюсь, не понимая.

— Что ты имеешь в виду? Разве может быть что-то хуже, чем… то, что ты пережил?

— О, поверь мне, может, — его голос снова приобретает лениво-насмешливые нотки, но под ними все еще слышна стальная основа. — Видишь ли, как и ты, я совсем не горел желанием отправляться в неизвестность. Цеплялся за жизнь даже после последнего вздоха.

— Не хотел умирать? — переспрашиваю я, пытаясь увязать это с тем, кем он стал. — Но тогда… как? Я не понимаю… Что нужно сделать, чтобы стать Смертью?

Морт пожимает плечами.

— Рецепт, на самом деле, до смешного прост, хотя и требует определенной решимости, — он поворачивает голову, и я чувствую его тяжелый взгляд на себе. Губы кривятся в невеселой ухмылке. — Для этого нужно всего лишь… убить своего господина.

Я вздрагиваю, потрясенная до глубины души. Значит, когда-то и он тоже был слугой?