Виолетта Орлова – Зловещие топи (страница 67)

– Прошу, подожди! Прости меня! – со страстной мольбой в голосе проговорил он. – Ты ведь не знаешь, что произошло! Мы не могли раньше к тебе прийти! Артур сейчас в колонии для несовершеннолетних! Твой отец…

Даниел хотел было еще что-то сказать, но Тин, схватившись обеими руками за уши, принялся исступленно вопить:

– Не хочу! Не хочу ничего слышать! Это нарушает мое спокойствие! Уйди от меня, отстань!

Даниел встряхнул друга за плечи, чтобы привести того в чувство, однако два медбрата тут же оказались рядом с ними. Наклеив на свои лица доброжелательные улыбки, они деликатно поинтересовались:

– Молодые люди? У вас все в порядке?

– Нет, нет, не в порядке! – продолжил кричать Тин. – Заберите его от меня, он сумасшедший!

– Я… Да я вовсе не… – начал смущенно оправдываться Даниел, но их уже развели в разные стороны. Один повел всхлипывающего Тина в сторону больницы, а другой занялся Даниелом.

День был безнадежно испорчен. Тину не хотелось решительным образом ничего из того, что привлекало его ранее. Все мысли возвращались только к Даниелу. Колония для несовершеннолетних? Что за чушь? И почему друзья все-таки не могли прийти к нему раньше? Состояние Тина было, видимо, весьма подавленным, ибо Калм поинтересовался, впрочем, без особого участия:

– Ты сам не свой. Это из-за новенького?

Тин слабо качнул головой.

– Фреш тоже говорит, что парень чудной какой-то. Не такой, как все.

– А раз он так всех досаждает, то и мы ему немного навредим, – весело хихикнул Миррит. Юношам было ужасно скучно от безделья и праздного времяпрепровождения, а новая забава, непохожая на все остальные, являлась той самой необходимой им встряской. Следующие два дня пациенты общего отделения развлекались таким образом, что придумывали новичку разные безобидные пакости. Тин, конечно, в этом не участвовал, но и на защиту бывшего приятеля вставать не торопился.

Так, Фреш стаскивал с новичка одеяло, когда тот спал, и замазывал ему губы зубной пастой. Калм незаметно кинул в его стакан с чаем живого червяка, а Бой угостил водой со вкусом дегтярного мыла. И все эти шалости были столь безобидны и невинны, что всякий раз ребята, желая перещеголять друг друга в жестокости, пытались придумать что-нибудь более серьезное.

Сам же новичок, казалось, был совершенно неуязвим ко всем, в том числе и самым извращенным издевательствам. Создавалось даже впечатление, будто он вообще не понимал истинного отношения других к самому себе и в этом смысле действительно походил на душевнобольного.

Но когда Фреш напрямую заявил своему соседу, что не желает спать с ним в одной палате, из-за чего, стало быть, новичку следует ночевать на полу в общем зале, Даниел, покраснев от гнева, разразился витиеватой бранью, которая, впрочем, включала в себя не ругательные, а вполне безобидные слова, скорее даже какого-то растительного происхождения. Так, всем остальным стало понятно, что новичок в принципе может за себя постоять, по крайней мере, на словах.

Что до Тина, то он в последнее время старался избегать как новых друзей, так и старых, пока в один момент ему не пришлось сильно захворать. То ли из-за всех волнений, то ли из-за того, что за столом он теперь постоянно думал не о еде, но Тин вдруг отравился. После обеда его начало страшно мутить, и сестра Актоза заставила неудачливого пациента пить разведенную в воде марганцовку и самостоятельно вызывать рвоту. У бедного юноши поднялась температура, и он, постанывая сквозь зубы, весь остаток дня в лихорадке трясся на своей кровати.

К вечеру врач покинула больных, и Тин остался наедине с Калмом и Мирритом. Те, впрочем, не особенно волновались за своего захворавшего товарища, а продолжали спокойно и весело переговариваться, в то время как Тин искренне верил в то, что умирает. Ему жутко хотелось пить, а чтобы взять воду в бутылочках, необходимо было встать с кровати и подойти к столу, но у бедняги просто не имелось сил на выполнение этих нехитрых действий. Ворочаясь на мокрой от пота простыне и чувствуя, как язык медленно покрывается сухой коркой, юноша наконец не выдержал и обратился с просьбой к Калму:

– Приятель! Я хочу пить. Подай мне, пожалуйста, воды.

Тот лишь удивленно покосился на больного.

– Разве не видишь – мы сейчас играем в карты? Если тебе что-то надо, встань и сам возьми.

– Мне очень плохо, я не могу сам.

Калм с Мирритом переглянулись и неожиданно залились длинным издевательским смехом. То есть, вернее, смех сам по себе вовсе не являлся глумливым, однако так казалось именно из-за того, что он был совершенно безразличным, равно как и люди, которые его воспроизводили. Отсмеявшись, новые друзья Тина продолжили беспечно играть, совершенно перестав обращать внимание на своего ослабевшего соседа.

А Тин плакал от обиды и слабости; слезы продолжали течь даже после того, как Миррит и Калм беспечно захрапели в своих постелях. Но вот дверь в палату приоткрылась, и к ним бесшумно пробрался Даниел, в своей смешной пижаме напоминая летучую мышь. Лицо его было ужасно обеспокоенным и мрачным.

– Тин, я слышал, ты сильно заболел? – с заботливым участием прошептал сын академиков, наклонившись к лицу друга, и больной, не выдержав доброго и сочувствующего взгляда Данила, вновь разрыдался, но на сей раз по другим причинам. Юноша вдруг окончательно прозрел и осознал раз и навсегда, что представляет собой настоящая дружба. А еще он понял, что человек, искренне любящий тебя, не всегда может быть комфортным или удобным. Порою он открывает тебе глаза на какие-то неприятные вещи, но это, разумеется, вовсе не означает, что нужно бежать от него сломя голову, как от смертельно ядовитой Церберы. Друзья всегда говорят друг другу правду, и это во сто крат лучше любых притворств, вызванных, по сути, одним лишь безразличием. Настоящий друг никогда не будет к тебе безразличен. И он всегда с тобой. Несмотря ни на что.

А на следующий день Тину значительно полегчало. И когда он вновь услышал, как Миррит с Калмом планируют очередные подлости по отношению к Даниелу, то решительно подошел к ним и сказал без тени улыбки:

– Если хоть еще раз сделаете какую-нибудь пакость моему другу, то, клянусь, из отделения психических попадете к тем, у кого открытые переломы.

Глава 15. Кроткое сердце – жизнь для тела, а зависть – гниль для костей

Они сидели рядом на небольшом искусственном пляже и безучастно наблюдали за проплывающими водомерками. Когда мимо юношей проходил медицинский работник, с подозрением косясь в их сторону, они старательно делали вид, будто разговаривают на самые легкомысленные темы. Но стоило только голубому халату скрыться в зарослях, как они склонялись ближе друг к другу и продолжали начатый разговор, изредка прерывающийся весьма эмоциональными восклицаниями Тина.

Лицо мальчика то краснело, то бледнело: наконец-то бедняга узнал всю правду, но увы, она оказалась столь неприятной, что только раз услышав ее, можно было вновь угодить в больницу с психическим расстройством. Много раз юный отпрыск Дорона пытался начать перечить и возмущаться, но Даниел спокойно останавливал его, предлагая сперва выслушать всю историю до конца.

Когда он закончил говорить, Тин сидел сгорбившись, в немом отчаянии обхватив голову обеими руками и покачиваясь из стороны в сторону. А когда несостоявшийся больной поднял взор, то Дан увидел, что в глазах друга стоят слезы. Беднягу колотило от озноба.

– Ах, Дан, все, что ты рассказал… Мой отец… Артур… Я… – Тин не сдержался и зарыдал во весь голос, нарушая тем самым благодатную тишину, установившуюся в больничном парке.

– Знаю, приятель, звучит не очень, но… Тин, скорее вытри слезы, на нас смотрят! – последнюю фразу Даниел прошептал почти в ужасе, хотя тут же овладел собой и принялся с беспечным видом кидать камни в пруд. На них действительно с большим подозрением косился Миррит, неприятный знакомый Тина по палате. Миррит относился к людям, трепетно собиравшим и хранившим в своем сердце всякого рода сплетни. Он любил сравнивать себя с другими, частенько завидовал, но все равно, подобно собаке-ищейке, вынюхивал новые крупицы информации. Если юноша узнавал, что в отделении кто-то перещеголял его в проделках, то непременно начинал придумывать ответные действия.

Как-то раз один из особо изобретательных обитателей больницы Короедникова, юный господин Чинли, задал медперсоналу жару, устроив массовый бойкот. Он придумал запереть двух главных медсестер в одном кабинете, ради чего загодя выкрал от него ключи. Затем повеселевшие пациенты выбежали на улицу и принялись горланить, что еда в местной столовой совершенно их не устраивает. Беспорядок длился около десяти минут, после чего статус-кво был восстановлен, а незадачливых пленниц выпустили на свободу. Но с тех пор Чинли прославился; все стали видеть в нем лидера.

Разумеется, такое положение дел не могло понравиться завистливому Мирриту, которому тут же захотелось совершить проделку, по ловкости и сумасбродности превосходившую массовый бойкот. Юноша утащил у местного садовника ключ от запасной двери на территорию больницы, затем сделал его отпечаток на мыле, после чего вручил кусок со слепком отцу, попросив того изготовить ему нечто подобное. Славный родитель потакал сыну во всем; разумеется, он не отказал ему и в такой малости. Мужчина наивно полагал, что исполнение любого каприза его избалованного отпрыска благоприятно скажется на его последующем выздоровлении.