Виолетта Орлова – Зловещие топи (страница 62)

«С характером…» – пронеслось в голове у славного родителя, и он, наконец, отошел от окна, справедливо решив, что чрезмерное любопытство не делает ему чести.

– Феликс Никтой мне сразу не понравился. Он начал задавать отвлеченные вопросы, я отвечал, но при этом казалось, будто мои слова не очень-то его интересуют. Впрочем, особенно настырно он выяснял мое личное отношение к Артуру – любишь ли ты его или нет, друг он тебе или враг и так далее. Я не стал врать и рассказал все как есть. Адвокат тогда очень оживился, даже обрадовался, хотя, на мой взгляд, веселиться тут нечему. Затем он долго расспрашивал меня про армутский нож, где и при каких обстоятельствах я впервые его увидел. Здесь я тоже предпочел говорить правдиво; а увидел я кинжал впервые в том отвратном гнилом болоте, когда наш добрый клипсянин чуть меня не зарезал, но ты и сама все помнишь без моих слов. Услышав мою историю, адвокат смутился.

«Это очень плохо, – сказал он. – Угрожать смертельным оружием беззащитным людям… Очень скверно».

Внутренне согласившись с ним, отчасти я все же понимал, что Артур не причинил бы мне зла. Просто сама ситуация была мне крайне неприятна; он вздумал махать передо мной своим ножиком, ничуть не смущаясь твоего присутствия… Моя гордая натура восприняла угрозу как неприемлемое оскорбление, и плевать я хотел, что это делалось во имя спасения всех остальных. А потом вдруг адвокат поинтересовался, не хочу ли я получить некоего удовлетворения за нанесенную мне обиду. Я ответил, что нет, ибо, несмотря на злопамятность, я все же не считаю месть честным и справедливым воздаянием за неправильные действия. Тогда адвокат собрался идти. Он сказал, что если я передумаю, либо припомню еще какие-то детали, то смогу найти его во втором гнездиме Престижного графства на Судебной ветке. Также он сказал, что будет на суде спрашивать меня про нож, но я могу ответить то, что считаю нужным. В целом разговор, наверное, и не был таким уж и странным, однако мне пришла в голову мысль, что адвокат почему-то ведет себя, как прокурор. Он будто все время старался найти какие-то очерняющие личность подсудимого детали, вместо того, чтобы, напротив, искать оправдания. Я, движимый одними лишь дружескими чувствами, захотел поделиться с вами своими сомнениями, однако, как помнишь, вы не захотели меня слушать. Решили поиграть в гордецов? Тем хуже для вас. А потом выскочил полоумный Артур, чуть не избил меня до полусмерти – и это, спрашивается, за что? Всего лишь за то, что я искренне хотел помочь, благородно забыв все наши недопонимания? Вы почему-то заранее были уверены в том, что я подлец, и даже не захотели дать мне шанс исправиться! Никто не захотел – ни ты, ни Дан, ни наш благочестивый клипсянин. Что ж, я рассудил следующим образом. Раз вы так уж мечтаете видеть во мне подлеца, значит я таков и есть. Нечего делать вид, что я добренький. Поэтому на суде я рассказал про нож, хотя – заметь! – предварительно дав Артуру шанс изменить ситуацию. Он этот шанс отверг из-за своей чрезмерной гордости. Пусть же теперь прозябает в колонии, а в столице ему нечего делать!

Ну что, моя прелесть, пригодилась тебе история? Поможет ли она в спасении твоего дружка или, может, все-таки выберешь мою кандидатуру? Признаться, мне ужасно понравилось наше сегодняшнее свидание. Интересно, с ним ты тоже так страстно целовалась?

Беруанец договаривал эти слова в пустоту, ибо девушка уже возвращалась в гнездим Фуков. Стоила ли эта скудная информация того унижения, что ей пришлось пережить пару минут назад? Бедная девушка и сама хорошенько этого не знала.

Однако когда в этот же день Даниел наведался ко второму гнездиму на Судебной ветке, желая найти дом Феликса Никтоя, то обнаружил одну интересную деталь. На аккуратной дверце гнездима достопочтенного адвоката висела табличка, на которой значилось следующее:

«Государственный коронер, г. Шетолий Рем».

Так существовал ли господин защитник в самом деле?

Глава 14. И ходил я к врачам, но они не помогли мне

По мере того как проходили дни, он все больше задумывался над тем странным фактом, что его не навещают. Конечно, несправедливо говорить, что совсем никто к нему не приходил. Родители, сестры, тетушки – те появлялись в его палате с раздражающей частотой. И сами эти посещения оказывались весьма мучительны, ибо вся его родня вдруг стала вести себя так, будто он скоро отойдет в мир иной. Отец разговаривал исключительно на пониженных тонах, иногда даже шепотом, из-за чего приходилось все время переспрашивать, дабы разобрать хоть слово. Помимо этого, родитель приобрел дурацкую привычку пригибаться на коленях, напоминая своим видом испуганную старую собаку, которая полагает, что за ненадобностью ее хотят пристрелить.

Сестры вообще предпочитали с ним не разговаривать; только вежливо справлялись о самочувствии и тут же поспешно уходили, словно больше их ничего не интересовало. Зато тетушка Ритулия, будучи страстной охотницей до слезных мелодрам, полюбила подолгу сидеть на его постели и смотреть на него столь трагическим взглядом, что бедный Тин потом часами мучился в догадках – то ли у печальной родственницы все так плохо, то ли у него самого дела идут не очень.

Близкие вдруг резко переменились к нему, сделались такими чужими, неродными, что бедный юноша терзался от мысли: нет ли в том его собственной вины? Тин решительно ничего не понимал. Да, он сильно отравился в дороге, долго болел, страдал лихорадкой, однако теперь юноша чувствовал себя прекрасно. Почему же его по-прежнему держат в больнице и пичкают лекарствами, от которых все время хочется спать? Но самое главное, почему его не навещают друзья? Люди, которых он более всего мечтал увидеть, лежа на своей раздражающе белой и безукоризненно чистой постели. Неужели про него забыли?

Но нет, такого быть не могло! Артур скорее забыл бы про самого себя, нежели про своего лучшего друга. Так в чем же дело? Тин уже не раз спрашивал отца, однако тот всегда очень чудно реагировал на подобные, вполне естественные вопросы – как-то странно сжимался, пригибался на ногах, бледнел и начинал отнекиваться. В те моменты голос его становился ниже на несколько октав, звуча как ненастроенный инструмент, а потом родитель и вовсе испуганно замокал. Тин терялся в догадках, мучился, умолял его рассказать, что происходит, однако когда сын бывал слишком настойчив, Дорон просто выходил из палаты, не желая ничего объяснять.

Во всем этом присутствовала какая-то неразрешимая загадка, тайна, над которой Тин уже немало поломал себе голову. Мальчик совершенно не помнил тот переполох, который он учинил в своем гнездиме в день возвращения. Предался забвению и коварный Тахир Кремлек, чье имя до смерти напугало Дорона. Лишь совместное путешествие с друзьями до Тимпатру светило в голове Тина подобно солнцу; мальчик помнил малейшие детали, вплоть до пеммикана, которым он кормил своих спутников. Благородный образ Артура, светлый – Даниела, чуть более смазанный – Тода, прекрасный – Дианы, геройский – Инка, преданный – Рикки, страстный – Кирима и Тиллиты – все участники их совместной экспедиции очень ярко проявлялись в сознании юноши, покуда он в полном одиночестве скучал в палате до того момента, как медсестра не вколет ему очередное лекарство.

Но вот возвращения домой, Тин, увы, совсем не помнил. Будто кто-то специально удалил эту информацию из его головы, посчитав ее ненужной. Именно из-за этого пробела в памяти юноша мучался более всего. Сперва он надеялся, что друзья придут и разъяснят ему всю ситуацию, однако чем больше проходило времени, тем меньше становилась его надежда, покуда и она и не истлела, как уголек в потухшем костре.

Впрочем, вскоре статичное положение его наконец изменилось. Об этом Тин догадался сразу же, как увидел своего лечащего врача. Тот редко бывал у пациентов в силу великой занятости, но сегодня решил лично почтить Тина своим присутствием. Блистательный доктор ворвался к нему в палату, как легкий оюньский ветер – стремительно и беспечно. Лицо его не теряло благожелательности; оно было добрым, успокаивающим, внушающим надежду. Он энергично и живо двигался, на ходу помогая себе руками, которые, словно парочка крупных альбатросов, парили в белых накрахмаленных рукавах.

– А! Вот и наш мальчик! – живо воскликнул господин Буквоедов столь веселым и довольным голосом, будто, направляясь в его палату, он ожидал увидеть мертвеца, а вместо этого застал перед собой живого человека, что и привело его в такое радостное расположение духа. – Как вы себя чувствуете?

– Да я, собственно… – начал было Тин, желая сказать, что он в полном порядке и ему уже не терпится пойти домой. Но врач замахал руками, не давая юноше возможности договорить.

– Не стоит, не стоит. Я и так вижу, что дела у нас идут отлично! Превосходно! Да-с!

– А когда я смогу…

– Сегодня же! Немедленно!

– Вот как? – ужасно обрадовался Тин, наивно полагая, что его, наконец, выпускают на волю.

– Да, да! Именно так. Вставайте же! Собирайтесь! Только переоденьтесь в чистую пижамку, а затем прошу идти за мной.

При неделикатном упоминании столь интимной разновидности домашней одежды юноша смутился и покраснел; помимо прочего, Тин решительно не понимал, как он выйдет из больницы в одной лишь пижаме. Это же просто неприлично, в конце концов! Но врач продолжал смотреть на него, улыбаясь так, будто кто-то невидимый тянул с двух сторон за уголки его губ, отчего они так ненормально раздвигались. Под пристальным взглядом славного доктора Тин послушно переоделся, дважды неуклюже запутавшись в своей незамысловатой одежде. Он редко бунтовал и в целом привык слушаться старших, поэтому ему даже не пришло в голову возмутиться или начать задавать вопросы. Однако, когда с переодеванием было покончено, он робко взглянул на доктора: