Виолетта Орлова – Зловещие топи (страница 55)
– Прощаю.
– О чем они там треплются? – бесцеремонно прервал их беседу любопытный Спайки, который, не послушав Артура, все это время кружил вокруг них, словно дикий шакал, подкарауливающий свою добычу. – Какие-то художники, картины. Совсем, что ли, сбрендили от голода? Госпожа Лян, тебе совсем не интересно?
– Меня волнуют проблемы поважнее. Например, куда запропастился Чанг, – фыркнула Оделян.
Впрочем, сей вопрос так и остался без ответа, ибо за ребятами вернулся господин управляющий. Мужчина наконец повел гостей на столь долгожданный ужин, и насущная тема еды как-то быстро вытеснила мысли о злополучном Чанге, ибо все они как один были измучены от постоянных недоеданий. Лишь Азор остался лежать на сене, продолжая бороться с лихорадкой.
Таким образом, вскоре бедняги сменили кибитку на шатер, гигантский по своим размерам. Здесь царил таинственный полумрак. Проходя между мягкими креслами, обитыми красным бархатом, можно было более-менее различить лишь сцену, находившуюся на возвышении. Из-за обилия свечей она казалась одним большим мутным желтым пятном, за которым восседали темные фигуры в странных облачениях. Дело в том, что прямо на этой сцене была хаотично разложена, или, правильнее будет сказать, раскидана еда. А так как первые ряды почти вплотную примыкали к ней, зрители могли спокойно протянуть руку и взять себе со сцены все необходимое, как они бы непременно сделали, будь перед ними обычный обеденный стол.
Артур со своими друзьями так же примостились в первом ряду, с некоторым удивлением глазея по сторонам. Управляющий зашел на сцену, ловко перешагнул через чудесный фарфоровый чайник, при этом умудрившись не наступить в блюдца с кусочками красного и желтого торта, и позвонил в колокольчик, как бы оповещая собравшихся о том, что пора приступать к трапезе. Никто не заставил себя долго ждать. Достопочтенные клоуны, дрессировщики и факиры жадно накинулись на еду и принялись интенсивно жевать, разбрасывая вокруг себя крошки, будто конфетти.
Артур тоже не стал скромничать. Юноша, как и все остальные в их компании, совершенно ослабел от длительной дороги и постоянных недоеданий. Однако местная еда, к сожалению, не могла в полной мере удовлетворить его, и дело было вовсе не в излишней притязательности клипсянина. Здесь имелось много всего (особенно поражали яркие кричащие цвета), однако в съедобности некоторых блюд можно было весьма усомниться.
Нет, конечно, изголодавшийся юноша ничего не имел против хрустящего салата из розового попкорна в карамельной глазури, гарнира в виде сахарной ваты, замороженного супа со вкусом сливочного мороженого, сладких клоунских носов, яблока в карамели, пиццы из жареных соленых орешков, но вот, например, бритый лед откровенно смутил его. Перед тем, как отправить тот или иной продукт в рот, приходилось подолгу осматривать его, ибо была большая вероятность спутать его с элементами декораций, которыми изобиловала сцена. Впрочем, циркачей это нисколечко не смущало. Они поглощали еду так быстро и интенсивно, что вскоре вся сцена опустела.
– Меня сейчас стошнит, – простонал Единица, обеими руками придерживая многострадальный живот. Из-за жадности он не очень-то следил, чем набивает свой рот. Кажется, он переел конфетти.
– А ты получше следи за своим брюхом, – нравоучительно ответил ему Спайки, который в настоящее время вливал в себя лимонад и тоже был не очень-то счастлив.
Между тем сцена из обеденной постепенно начала преображаться для выступления. Появились табуреты, лестницы, разноцветные обручи, ковры, канаты, тюфяки, набитые гречихой, сиреневые флажки и шарики. Воздушных шаров стало так много, что они заполнили все пространство. Сцену теперь покрывал разноцветный рис, приятно шуршавший под ногами. Где-то за темной драпировкой послышался лай собак и топот копыт, заиграла загадочная музыка, не лишенная армутского колорита.
Объевшиеся беглецы, слишком уставшие, чтобы лишний раз двигаться, продолжали безучастно сидеть на своих местах, вяло наблюдая за тем, как обычный шатер превращается в чудесный мир иллюзий. Счастливчики получили право смотреть представление, не имея при себе билетов; что же, они, надо сказать, без особенного энтузиазма воспользовались этой чудесной возможностью, каждую секунду борясь со сном. Таинственный полумрак, мягкое тепло, исходящее от факелов, всеобщая суета, легкий гомон, похожий на жужжание пчел в оюньский день, обилие странной еды – все, казалось, способствовало тому, чтобы погрузить путников в долгожданный сон. Впервые после побега их отряду удалось найти более-менее надежное пристанище, где им пообещали оказать помощь.
Артур еще в начале старался держать происходящее под контролем, однако вскоре он сдался и заснул, откинувшись на своем мягком кресле. По левую сторону от него огромным холмом возвышался Единица, храпевший так сильно, что звуки, производимые им, можно было вполне принять за скверный аккомпанемент к представлению. Люди, сидевшие аккурат за рослым юношей, пытались выглядывать у него из-под мышек, вставать, а один чудак даже пролез под кресло и наблюдал за сценой снизу. По правую руку от Артура калачиком свернулся робкий Четверка, который везде чувствовал себя неловко. Рядом с царственной осанкой восседала Одди, холодная и неприступная, а с ней – и Спайки, жутко страдающий от жажды и ежесекундно вливающий в себя лимонад из высокого бумажного стакана.
В цирк постоянно прибывали новые люди – деревенские жители, которые и выглядели, как подобает провинциалам, – то есть просто и непритязательно. Одни из них горланили во всю глотку, другие тискали своих спутниц, третьи ругались и жадно поглощали попкорн, четвертые нетерпеливо скандировали, желая поскорее увидеть столь желанное зрелище.
Сложно было сказать, сколько времени клипсянин пробыл в забытьи. Когда же он очнулся, все было словно в дурмане. Голова его кружилась, предметы выглядели нечеткими. Сцена с мерцающими факелами, казалось, то удалялась, то приближалась к нему, причем без малейшего его участия. Какие-то разноцветные дамы атлетичного телосложения висели прямо под куполом, и бедному юноше почудилось, что они сейчас с высоты сверзятся прямо им на головы. Потом откуда-то галопом пронеслись черногривые лошади, раздражающе сверкающие и расплывчатые, как, впрочем, и все в этом обманчивом зале. Артур хотел было подняться на ноги, но тут же вновь повалился в кресло, не имея в себе достаточно сил, чтобы двигаться. Сзади на него тут же недовольно зашипели люди, похожие на растревоженных гусынь с птичьего двора:
– Сиди смирно, парень! Ничего за тобой не видно!
Клипсянин смутно понимал в эту минуту происходящее, ибо ему было по-настоящему плохо. Его страшно мутило от съеденной еды и запахов конского навоза, голова его разрывалась от диких воплей и аплодисментов, в глазах беспорядочно мелькали потные люди, мокрые кони, уродливые клоуны – и каждый последующий номер имел какое-то тошнотворное мерзкое послевкусие.
В какой-то момент юноша с огромным удивлением увидел перед собой на сцене Единицу. И так странно это было, ведь всего лишь несколько минут назад тот беззаботно храпел по соседству, мешая зрителям. Артур с напряжением уставился вперед, силясь удерживать веки в открытом положении. Рослый юноша как будто участвовал наряду с другими актерами в представлении. Впрочем, что-то все же было не так. Если остальные выполняли работу по собственному желанию, то тут, казалось, ситуация была прямо противоположной, ибо Питбуль выглядел до смерти испуганным.
Сначала за ним бежала свора каких-то не то собак, не то волков, затем его пытались пристрелить из арбалета, в иной раз какой-то иллюзионист с ожесточением отрезал у него руку, а затем возвращал на место под одобрительные визги толпы, но самое главное, что все эти манипуляции проводились без особого на то желания самого участника. Единица был ужасающе бледен, зрачки его расширились от неприкрытого испуга, он дышал, как загнанная лошадь, а громадная грудь его сотрясалась от беззвучных рыданий. Кажется, он вопил и стенал, но ничего было не разобрать. Клипсянин с недоумением смотрел представление, и в какой-то момент ему даже почудилось, что он продолжает спать и видит странный сон – настолько все происходящее казалось абсурдным и иллюзорным. Затем он вновь потерял способность соображать, и на сей раз – уже до самого утра.
Очнулся Артур от неприятного осознания того, что голова его, да и все тело ходило ходуном. С трудом разлепив глаза, юноша осмотрелся. Он полулежал в каком-то тесном помещении, которое вполне могло бы сойти за чулан, да только вроде в передвижных кибитках не имелось никаких чуланов. Очевидно, цирк «Славное послевкусие» уже тронулся в путь, отчего все тряслось и мельтешило со столь раздражающей интенсивностью. Юноша почувствовал острый рвотный спазм – его нещадно укачивало, а тело болело так, будто вчера его весь день били ногами. Неужели сказались последствия длительного перехода и постоянных недоеданий? Или подступающая болезнь была тому виной? Артур не знал, но, думая об этом, он и впрямь почувствовал нечто сродни лихорадке.
В помещении было темно, однако уже спустя минуту эта досадная проблема разрешилась очень странным образом – дверь настежь распахнулась, впустив в темноту дневной свет и еще что-то бесформенное и жесткое, что бесцеремонно упало на Артура, наполовину придавив его собой. К своему ужасу, клипсянин увидел Жабу, который, впрочем, столь мало походил на самого себя, что Артуру пришлось несколько секунд таращиться на его лицо, чтобы узнать. А потом дверь вновь закрылась, подобно занавесу в цирке, и темнота поглотила в себе страшное видение. Жаба простонал от боли и попытался сесть рядом с Артуром.