Виолетта Орлова – Последнее слово единорогов (страница 43)

Последняя реплика сыграла решающую роль; семья стала готовиться к очередному переезду. Нороган несколько раз ненадолго отлучался: как он говорил, для того, чтобы подготовить все к их заселению на дерево.

И вот настал день, когда Инк почти точно также как несколько лет назад, стоял на борту величавого армутского судна и с грустью смотрел на отдаляющиеся пики бурых гор. Было ли ему грустно, что он покидает это место? Тимпатру вторгся в его жизнь стремительно, неумолимо, даже безжалостно. Негостеприимный к чужакам, шумный, пыльный, большой, меркантильный, сандалово-пахучий и омерзительно-жестокий, он все же занял определенное место в сердце мальчика, который благодаря ему очень быстро повзрослел. Теперь он отправляется завоевывать столицу, неужели там его правда ждет большое будущее? Нороган слов на ветер не бросал, значит да будет так!

Впрочем, увы, его горячим надеждам не суждено было сбыться так скоро. Столица оказалась презрительно-холодной. И если Тимпатру был жесток, то Беру до обидного безразличен, как и все крупные города. Здесь даже люди из ближайших гнездимов не общались друг с другом, что же было говорить о разноветочных соседях? Инкард ни с кем не мог сойтись; больше чем прежде тосковал он по родному Гераклиону, запаху водорослей, моря и смолы, старым друзьям, с которыми они строили устричные фермы. И ведь он даже не мог переместиться туда, так как у него не хватило бы сил на обратный путь. В школу его пока так и не отдавали, надеясь, что при достижении определенного возраста ему удастся поступить в Троссард-Холл. Нороган даже как-то устроил ему путешествие на единорогах до школы и обратно, чтобы тот восхитился видом лабиринта, гигантского здания с куполами в виде рога единорога, бескрайним полем для игры в едингбол, потрясающим соседством двух сезонов: смрадня и оюня.

– Это Воронес, город естествознателей, – со значением сказал тогда Нороган. – Для обычных людей его открыл Корнелий Саннерс, а Дерйра Миноуг возвела здесь школу для детей.

«Город отца» – про себя переформулировал Инк. И полюбил это место всем сердцем.

А потом Нороган стал все чаще пропадать. У него появлялись срочные дела. Он оставлял семью на месяц, два и даже больше. Павлия воспринимала эти отлучки спокойно, не переживал и Инк. Если бы подобное поведение обижало бы мать, то и он, несомненно, принялся бунтовать. Однако всех устраивало такое положение вещей, тем более, что не скупившийся на подарки отчим всегда оставлял достаточно денег. Однажды он пропал так надолго, что Инкард уже принялся сомневаться в его возвращении. И вот тогда он оказался вплетенным в череду довольно странных событий, которые раз и навсегда изменили его жизнь.

Сначала произошла встреча: удивительная, ни на что не похожая. И если бы она случилась из-за него самого, Инкард был бы только счастлив. Но она произошла из-за другого мальчика. Однако же обо всем по порядку.

В один из пасмурных деньков не то смрадня, не то слизня, Инкард сидел на отдаленной от своего гнездима ветке. Сверху ему на голову лилось что-то отвратительно-мерзкое и отрезвляюще-холодное, но он не придавал тому значения. Настроение было прескверное, ибо он крепко повздорил с матерью. Павлия истово верила, что необходимо продолжать искать «Последнее слово». Возможно, они единственные (если не считать Ирионуса) знали о нем. Артефакт следовало уничтожить, чтобы кто-то случайно, либо же намеренно не употребил силу на скверные дела. Кстати, мать хотела, чтобы Инкард учился в Троссард-Холле еще и по той причине, что там хранились свитки естесвознателей. Имелись там также письмена бедных ученых, которых постигла печальная участь в Тимпатру. Павлия предполагала поехать с сыном, чтобы участвовать в поисках, самому же Инкарду эта идея отчаянно не понравилась.

Во-первых, ему ужасно не хотелось, чтобы мать все время крутилась под боком. Всех нормальных детей в школу обычно отправляли одних, а он должен находиться под непрестанной опекой мамочки? Инкард стал совсем самостоятельным, гордым и бунтующим подростком, впрочем, в последнем не было его вины, ибо немалую роль сыграли воспитание и поведение отчима.

Во-вторых, он считал поиски свитка занятием бесполезным и даже вредным, ибо оно мешало ему добиваться своих личных целей. А ему очень хотелось вернуться на родину, в Гераклион, и жить там, как прежде. Зачем ему вообще сдался Троссард-Холл? Пару раз Инкард даже подумывал оставить мать и самостоятельно переместиться в портовый город, однако искренняя сыновья привязанность останавливала его от столь поспешного шага. Вот и сейчас он с тоской обдумывал свое одиночество, вспоминал друзей из Гераклиона, мечтал о будущем, которое, признаться, виделось ему пока не менее пасмурным, нежели сегодняшний день. Вдруг шквальный порыв ветра всколыхнул ветку на которой он сидел, отчего ему пришлось схватиться за кору, чтобы не свалиться. Инкард никогда не боялся высоты и выбирал для своего затворничества самые отдаленные и тонкие места, за что в Беру окружающие прозвали его «галчонком». Снова подул ветер вперемежку с чем-то мокрым, и словно из брызг, перед Инкардом воплотился прекрасный фиолетовый зверь. Крылатое создание неторопливо подлетело к ветке и осторожно приземлилось напротив восторженного мальчика. Это было поистине неожиданно, удивительно, ибо Инкард еще никогда не видел вблизи столь красивых и горделивых животных.

– Настоящий фиолетовый единорог! – не сдержав восхищения, пробормотал мальчик. – Тот, кто однажды даровал силу Вингардио! Невероятно!

Единорога кажется позабавило это милое проявление ребячества, ибо он широко ухмыльнулся, обнажив белые ровные зубы.

– Ты ведь хочешь, чтобы я стал твоим всадником? – вдруг робко поинтересовался Инк. Впрочем, мальчик даже не смел мечтать о подобном. Он знал, что в былые времена фиолетовые единороги выбирали себе всадников из естествознателей; однако после того как Вингардио начал войну, эта традиция ушла в небытие. Неужели Инк первым, спустя столько времени, удостоится подобной чести?

– У меня уже есть всадник, – ярко прозвучало у него в голове, как если бы это была его собственная мысль. Неожиданно Инкард осознал, что тоже способен отвечать с помощью мыслей. – У меня уже есть всадник, но мы можем подружиться, если ты не против, – продолжил говорить единорог, увидев, как стремительно мрачнеет лицо Инка.

– Зачем ты прилетел сюда? – живо полюбопытствовал тогда Инкард, разумно посчитавший, что быть другом единорога ничуть не хуже, чем его наездником.

– Обычно мы редко появляемся вблизи людских поселений. Но у меня имелась веская причина. Я потерял своего всадника, – с неподдельной грустью возвестил фиолетовый зверь. – Моя глубинная связь с ним оборвалась; боюсь, он перестал быть естествознателем.

– Он умер? – дрожащим голосом спросил Инкард, который от жалости к неизвестному всаднику вновь перешел на обычный разговор.

Единорог отрицательно помотал головой, отчего роскошная грива взметнулась в воздухе и водопадом осела на его мускулистой фиолетовой шее.

– Жив, но ему грозит беда. В школе произошли странные события, вскоре все ученики прилетят в Беру.

– Из Троссард-Холла? Но зачем?

– Мне это неведомо. Догадываюсь лишь, что мой всадник тоже будет здесь.

– Как его зовут? – из любопытства поинтересовался Инкард. Ему хотелось узнать имя счастливчика, того, кого сам единорог выбрал на роль всадника. Везет же кому-то, в самом деле! А ему в качестве утешения предлагают лишь обычную дружбу…

– Думаю, ты и сам знаешь его, – с печальной уверенностью заметил единорог, и в эту же самую минуту все закружилось перед глазами Инкарда, словно он по рассеянности упал с ветки. Небо, земля, яркое фиолетовое пятно, как развевающееся на ветру победное знамя, а потом на смену калейдоскопу картинок пришла одна, куда более мрачная и тоскливая. Полусгоревший дом, утопающий в сизом дыму. Инкард почувствовал, как сердце его сжалось в острой тревоге.

– Нет, нет, не хочу, – с мольбой зашептали его губы, но ужасающие видения не исчезали.

Двое мужчин. Один из них такой знакомый… Мальчик узнал бы его из тысячи, ибо был на него похож внешне. Светлые волосы будто погребальным саваном прикрывают его волевое, чуть заостренное лицо с некрасивым шрамом. Высокий, широкоплечий, уверенный, непоколебимый, как монолитная стена из гранита. Второй мужчина пониже ростом стоит рядом с ним. Это, конечно, Ирионус. В руках у него сверток с ребенком, а голубые глаза кровоточат болью.

– Уходи! – отрывисто приказывает Доланд. Ему тяжело. Пот струится с его высокого и совершенно белого лба.

– Я тебя не брошу!

И тогда Доланд отталкивает его и раскрывает руки, как бы загораживая друга собой. В этот момент Инкард видит еще одного. Третий человек. Долговязый старик, на вид вполне безобидный, однако в глазах его зияет ужасающая пустота. Там нет ненависти, нет и любви. Одно сплошное ничто.

– Уходи, отец, прошу тебя! – жалобно заскулил Инк, мысленно умоляя родителя уйти.

Вот Ирионус уже исчез в туманной дымке, а может, это был дым от пожара? Но Доланд, вопреки чаяниям сына, никуда не ушел.

– Это тебе за Иоанту, мерзость, – из последних сил шепчут его губы, но на этом его сопротивление заканчивается. Гордо выпрямив спину он стоит напротив врага: и сколь силен контраст между ними! В одном чувствуется непоколебимая сила, искренняя вера; он знает, что прав. Его лицо дышит благородностью, вызовом. Незадачливый боец уже безоружен, но вместе с тем его внутреннее оружие куда сильнее. Самопожертвование во имя любви благороднее, выше, чище темного и меркантильного могущества убийцы; очевидно, последний тоже осознает преимущество соперника, и в его пустых глазах мелькает нечто похожее на человеческую эмоцию. Затем новая вспышка огня: сквозь нее и пелену собственных слез Инкард видит, как бедный Доланд падает на обуглившиеся обломки дома. Беззвучный стон боли срывается с губ родителя, такой же – с уст сына, словно и он физически присутствует там, рядом с умирающим отцом.