Виолетта Орлова – Последнее слово единорогов (страница 42)

Нороган говорил, что вступаться за Саиба было глупо. Что ж, это и правда оказалось так. Инка отчислили из престижного куттаба, ребята перестали с ним общаться, а главное, сам Саиб предал его, сделав вид, что ничего не произошло.

Нороган говорил, что надо в первую очередь думать о себе. Отец вот не думал, сделав в одночасье свою семью несчастной.

Благородство мир не спасает, а, напротив, повергает его в пучину противоречий и распрей. Да и что такого плохого, думать о себе? И совсем уже крамольная мысль: а что если человек благородный совершает добрые поступки исключительно из-за своего эгоизма? Он просто хочет чувствовать себя хорошим, нужным и ценным. Истинных альтруистов не бывает; есть только лицемеры, которые цепляются за свое показное благочестие. Такова была философия Норогана, и в целом она начинала нравиться Инку. Впрочем, она постоянно вступала в противоречие с другой, маминой – но в конечном итоге, кто от кого зависел? Правда заключалась в том, что благополучие мамы целиком и полностью зависело от доброй воли Норогана, без него она, наверное, зачахла бы, превратилась в пустынный мираж. Сила явно была на стороне отчима, но при этом он вел себя достойно: заботился обо всех, воспитывал Инка, перестал бить его и почти покончил со всеми дурными привычками. Значило ли это, что Нороган прав, или просто люди, подобные ему, более живучие и приспособленные, чем, например, его мать?

Как бы то ни было, спустя время отчим и пасынок смогли найти общий язык. Только иногда, в самые редкие моменты, Нороган по-прежнему пугал Инка. Это было не всегда предсказуемо: мальчик хотел получить от него добрый совет, спрашивал что-нибудь, беспечно рассказывал, как вдруг, совершенно неожиданно, спокойное лицо Норогана заволакивалось тьмой, а глаза начинали сверкать подобно острозаточенным кинжалам. По всему лицу узлами расходились морщины, словно под кожей поработала землеройка, а вены на шее напрягались и увеличивались в размерах, как всегда бывало перед жестокой расправой над Инком. В эти неприятные минуты мальчик сбивался, замолкал, расширенными от ужаса глазами глядя на сурового воспитателя. Сердце его начинало громко стучать в такт армутским барабанам, а он сам испытывал стойкое отвращение к своей трусости. Однако Нороган всегда прерывал этот тихий ужас ободряющей улыбкой.

Впервые такое произошло спустя некоторое время после возвращения отчима из пустыни. Дело в том, что в Беру неожиданно озаботились местонахождением экспедиции Саннерса; из каждого пункта назначения исследователи обычно отправляли на дерево весточку с голубями, однако вот уже столько времени от них не было никаких вестей – ни хороших, ни плохих. Вероятно, родственники начали волноваться. Так как последний раз ученые писали из Тимпатру, именно туда пришел запрос из древесной столицы. Но никто ничего не знал, а поиски все откладывались. В какой-то момент нашли местных фуражиров, готовых за небольшое вознаграждение прогуляться по пустыне до Таргаринских гор. Впрочем, ни в Беру, ни тем паче в Тимпатру уже не надеялись найти прославленных ученых, ибо все понимали: путешествие по неизведанным землям – занятие рискованное. Сгинуть в песках проще простого, тем более когда в округе снуют голодные муравьи. Каким же было всеобщее удивление, когда потерянную экспедицию все-таки обнаружили. Эта новость буквально всколыхнула муравейник, потрясла воображение каждого. И дело было даже не в том, что исход экспедиции оказался неудачным: к смерти путешественников все уже давно были готовы, еще с того самого дня, как смельчаки покинули спасительные ветки столицы. Проблема заключалась в том, что никто не ожидал настолько таинственного и зловещего исхода, совершенно необъяснимого с точки зрения обычной логики. Если бы зевакам сказали – бедняги померли от жажды в пустыне – те приняли бы новость с ужасающим спокойствием и даже пониманием. Но здесь крылось нечто загадочное, странное, а это всегда будоражит сознание общественности. В Тимпатру все туппумы пестрили жуткими подробностями, которые, впрочем, пока не покидали пределы муравейника, ибо армуты не могли определиться с тем, как им следует сообщить о смерти Ракиса Лота и сумасшествии Корнелия Саннерса. В какой-то степени армуты чувствовали за собой вину: наверное, такое бывает у свидетелей, которым удается последними застать еще живых людей, впоследствии почивших от чьих-то преступных действий. Когда следовало писать в столицу, что правильнее будет сказать, с точки зрения дипломатии?

Вот один из таких громких туппумов и оказался в руках Инка. Ему стало любопытно: до этого они почти не говорили об экспедиции, ибо, по словам Норогана, путешествие оказалось совершенно бесполезным и даже в некоторой степени вредным – искомый свиток он так и не нашел, но при этом чуть не лишился самого дорогого – своей семьи. О дальнейшей судьбе ученых он не знал, да и не особо интересовался этой темой.

В тот памятный день они сидели за столом: Нороган возлежал на подушках, по обыкновению вооружившись кальяном, как истинный фуражир, а рядом с ним примостилась Павлия, напоминавшая нежную пустынную лилию. Инк сидел напротив парочки и с любопытством рассматривал таблички со сводкой новостей, как вдруг заметил имя Корнелия.

– Это же та самая экспедиция! – воскликнул он живо и принялся читать. История поистине ужасала, а богатое детское воображение дорисовало то, чего не смог передать журналист.

– Нашли его последние записи! «Не думал я, что мне придется столько времени проводить с Каритой Мэнсис…» – медленно прочитал Инкард и перевел недоумевающий взгляд на Норогана. Мальчик думал, отчима заинтересует печальная судьба экспедиции, однако когда он встретился с его полыхающими глазами, тут же понял, что жестоко ошибся. Лед сковал его до самых внутренностей, а на лбу проступила испарина. Этот ужасающе безразличный взгляд Инкард на свою беду знал очень хорошо. Отчим так смотрел на него перед тем, как начать оттачивать на нем естествознательские навыки. И решительно ничто не могло его разжалобить в такие минуты: ни унизительные мольбы, ни отчаянные рыдания, ни сдавленные стоны.

– Как жаль, что их постигла столь печальная участь. Я успел с ними подружиться, а особенно – с Корнелием, – холодным свистящим шепотом проговорил Нороган, продолжая гипнотизировать Инка, словно хищная змея перед нападением.

– Это действительно ужасно! – согласилась с ним Павлия. – Что же там могло произойти? И кто эта странная женщина, о которой пишет Корнелий? Насколько я помню, с вами никого не было?

Нороган немного поразмыслил, а затем произнес уже более мягким голосом:

– Слышал я как-то от путешественников… Синдром третьего человека, так, кажется, он называется. Когда люди в экстремальных условиях начинают ощущать присутствие незнакомца. Вероятно, с беднягой Корнелием произошла подобная штука.

– Тут сказано, что нашли не только его дневники, а также свитки из Воронеса… Глава поисковой операции Тахир Кремлек хочет передать их вместе с копией дневника беруанскому географическому сообществу… – добавил Инкард нерешительно, уже не зная, какой последующей реакции ждать от Норогана. Мужчина зловеще затянулся, а затем выпустил перед собой кольцо розового дыма. Его лицо загадочно просматривалось сквозь это цветное марево: оно было таким неопределенным, странным, неоднозначным, что Инкарда опять пробрал страх.

– Мне очень жаль его, – испуганно пробормотал Инк, желая поскорее сменить тему.

– Путешествовать опасно, мой мальчик, – нравоучительно заметил Нороган. – Особенно когда рядом нет достойного лекаря. Хочешь, я поучу тебя естествознательству?

– Да, хочу! – живо отозвался мальчик, обрадованный неожиданным поворотом. О, Инк очень хотел. Располагая подобными умениями ранее, он бы не довел мать до болезни.

– Не будет ли это слишком тяжело для него? – озабоченно поинтересовалась Павлия. Она знала, что Инкард может применять силу только через боль, и уж, конечно, совсем не в том объеме, как Доланд.

– Это умение пригодится ему в жизни, – мудро заметил Нороган.

– Да, пожалуйста, мама! – с мольбой воскликнул Инкард.

И Павлия позволила. С этого дня начались интенсивные тренировки, сперва совершенно бесплодные, но спустя какое-то время Инку удалось худо-бедно освоить естествознательство. Нороган никогда не кричал на своего подопечного. Предельно вежливым тоном объяснял он урок, даже в том случае, когда Инкард чего-то не понимал с первого раза. Так со временем они добились того, что мальчик стал настоящим естествознателем. Впрочем, у способного ученика все же имелся один недостаток: он не мог производить несколько актов естествознательства подряд, без отдыха. Это требовало слишком много усилий. Но во всем остальном мальчик был весьма неплох. Так, нелюбимый отчим сделал для Инка то, чего не смог сделать для него родной отец: научил быть естествознателем.

Жизнь в Тимпатру совсем наладилась, Инкарду уже почти стало нравиться новое пристанище, однако в какой-то момент Норогана потянуло в Беру. Он мотивировал это желание необходимостью проверить гнездим и выплатить за него налог.

– В столице жизнь лучше, чем здесь. Думаю, ваши следы уже давно затерялись, и враг, убивший Доланда, перестал вас искать, – сказал Нороган жене. – Подыщем Инкарду школу в столице. Либо отдадим его в Троссард-Холл. Представляешь, какое блестящее будущее ждет твоего талантливого сына?