Винцент Шикула – Словацкая новелла (страница 77)

— Где?

Курачка громко рассмеялся.

— Молчи! — прикрикнул на него Матей. — А то еще накликаешь кого-нибудь. — Он взял лавочку и поволок ее на место. И как только ему удалось поднять ее! Неприметный вроде мужичонка, а сколько силы!

Яно пригладил свои густые каштановые вихры.

— Только уговор, братцы, шляться можете сколько угодно, а завтра на работе как штык. Теперь нам осрамиться нельзя, теперь уж хвост держи трубой!

— А мой последний поезд — тю-тю! Теперь жди до трех, разрази вас гром! — опомнился Феро.

— У меня автобусы тоже уже не ходят, — отозвался Густо.

— Э, да что там, тепло, можно и на лавочках переспать.

— Если кто не прочь, могу одного с собой прихватить, — предложил Матей. — Правда, на автобус теперь рассчитывать нечего, но через час мы так или иначе дома будем.

— Да и меня, пожалуй, старуха не вышвырнет, если я приведу кого-нибудь, — присоединился к нему Яно.

— Привет! — рассмеялся Йожо. — Ничего себе, приглашение.

— Погоди, трепач, — рассердился Яно, — вот получишь квартиру, тогда посмотрим. Семейное счастье так разрастется, так опутает, что твой барвинок. Скажем, места у тебя в трех комнатах хватает. Да только ее все из себя выводит — и бригада, и то, и се, а пуще всего эти «гулянки».

Мне показалось, что речь Яно все как-то пропустили мимо ушей. Матей ткнул Йожо пальцем.

— А ты, красавчик, где ночевать собираешься?

— Обо мне не беспокойся, — засмеялся Йожо, — не пропаду.

— Эх, ребята вы мои, ребята! — вздохнул Матей. — Работать вы вроде мало-мальски научились, ничего не скажешь. Глядишь, и по-социалистически вкалывать начнете. А вот жить, жить… черта лысого!..

— А это что, так при социализме бранятся? — съехидничал Йожо.

— Ты бы помолчал, красавчик, смотрю вот я на тебя и вижу, живешь ты вроде как человекоподобное; я бы и рад помочь тебе человеком стать, а ты ни в какую, тебе этот обезьяний запах по душе. — Матей помолчал немного и добавил: — А ежели бы ты, в конце концов, и сам того захотел, все равно ничего бы не вышло. Ничему бы я тебя не научил. Ну чему я, твой пастырь, могу тебя научить, ежели я и сам понятия не имею, как все должно быть?..

Матей невольно вернулся к теме, которой мы коснулись вчера вечером, сидя за столом. Видно, мучила его загадка — ну и что, что из всего этого получится, ежели человек, к примеру, привыкнет даже книжки читать. Прочитает, скажем, и на дискуссию пойдет, если подвернется такая, встанет и мнение даже свое перед всеми вслух выскажет — вот тебе и все, культурное мероприятие проведено. А потом вдруг, глядишь, с женой ссору затеет, разругается в дым. И все по глупости. Иль сынишку отлупит. А ведь можно было бы и по-другому… Оно, конечно, парнишка выдюжит. Да случаются вещи и похуже.

Скажем, сидишь ты на собрании, и выходит тут начальник цеха, и несет одни чистые глупости. Или же… в общем неверно все излагает, а может, даже и несправедливо говорит. И ты знаешь, что не прав этот мужик, а вместо того, чтоб подняться да свое противопоставить, сидишь себе и сидишь, в голове такая муть, а язык за зубами держишь. Говорить? Не говорить? Стоит? Не стоит? Может, мужик этот обозлится, и наживешь ты себе врага — начальника. С полчаса пройдет, пока решишься рот открыть, а то и вовсе не откроешь.

Видно, гложет это Матея, раз он все к одному и тому же возвращается.

Конечно, работать по-настоящему люди научатся. И в театры ходить, и книжки читать, и ножом с вилкой орудовать привыкнут. Только это все еще не значит «жить по-социалистически».

Занятный человек Матей, это факт. «Колоссальный парень», как сказали бы теперь в Братиславе на самом современном жаргоне. И вправду «колоссальный», хотя ничего в нем колоссального нет. Лицо узкое, живые глазки, в них нет-нет да и промелькнет выражение, какое встречаешь у людей, прошедших огонь, воду и медные трубы. На первый взгляд он производит даже неприятное впечатление. С таким пуд соли съешь, прежде чем разгадаешь его характер: доброта и мужество его обострены и собственными жизненными передрягами, и опытом предшествующего поколения — всю жизнь трудившихся отцов и матерей. Его мудрость и чуть горька, и насмешлива, и сердечна, и по-молодому задорна.

— Пошли, бригада, бай-бай! — свистнул Матей, давая знак расходиться.

Яно и Густо потопали вниз, на остановку четырнадцатого, а Пишта и Феро направились к мосту через Дунай. Йожо с минуту мялся на месте, как человек, раздираемый сомнениями, а затем зашагал к ближайшей улочке.

— Не запутайся в какой-нибудь юбке! — крикнул вслед парню Феро, и в ответ ему с трех сторон грянул смех.

Я попрощалась с Курачкой.

— Вот вы теперь их всех видели, наших хлопцев, — сказал он. — Мировые ребята, а?

— А вы? — ответила я вопросом на вопрос. — Вы же целый вечер были самым кротким из них. А мне казалось, что стоит вам только развернуться — так по земле гром пойдет…

— Ну с чего бы мне разворачиваться! — усмехнулся он. — Мотор у меня слаб, пью мало.

— А что, не любите?

Он опять усмехнулся.

— Люблю — не люблю. Не могу, нельзя мне.

Я оглядела размах его плеч. Они возвышались, словно горный массив.

— Да чему же это повредит?

— Сердце шалит у меня. Сердце, будь оно неладно. Давно это, доктора уж готовы рукой махнуть. В Маутхаузене заполучил.

— В концлагере?

Вопрос был глупейший. Так можно было спросить кого-нибудь из побывавших на Северном полюсе. — За участие в восстании?

— Какое, — он покачал головой. — Если вам нужен герой — так это не я. Я коренной братиславец. По профессии слесарь.

— А как вы туда попали? — задала я еще более несносный вопрос. Более разумные в ту минуту не приходили мне на ум.

На этот раз он рассмеялся:

— Да как в такие места люди попадают? Забрали — и все тут. В сорок втором.

Существует определенный сорт очевидных истин, которые не нуждаются в дальнейших расспросах. Мы поднимались вверх по одной из главных магистралей. Улица была пустынна, только на углу, около ресторана, обнимались неуверенно державшиеся на ногах парни, тревожа криками ночную тишину.

— Ондрейко мой! — И снова: — Штефанко, золотой ты человек!

— Тоже субботу празднуют, — чуть грустновато заметил Курачка.

— А вы как ее празднуете? Дети есть у вас? — Я пыталась завести разговор на самую избитую тему. Он покачал головой.

— Была у меня одна девушка, да замуж вышла, пока я там был. Совсем мы с ней зеленые были, может, поэтому я целых три года о ней об одной только и тосковал. Ну, вернулся, а у нее уже дочка. — Он улыбнулся, как бы извиняясь. — Потом стар стал… так как-то и не получилось… до сих пор. По крайней мере злиться на меня некому, — закончил он бодро, — кроме разве хлопцев моих. Эти, скажу я вам, иной раз так допекут…

— Я вот поговорю с ними, когда снова приду к вам на кран, — рассмеялась я с облегчением. — И наверх заберусь, вы не думайте, не испугаюсь. И не остановить вам меня — ведь вы меня сами пригласили, помните, когда мы с инженером Толнайем мимо вас шли, — выпалила я, чтоб уж твердо закрепиться на теме стройки и подъемного крана.

— С инженером Толнайем мы когда-то на одной парте сидели. И браконьерством занимались, — сказал он.

Мы все еще поднимались вверх по улице.

— Пути наши позже разошлись. Он в реальное двинул, а я — в мастерские.

— Он говорил, что вы начинали вместе. Видно, работали на одном заводе?

— Он и об этом вам говорил? — удивился Курачка и пожал плечами. — Случаются же иногда такие смешные вещи! Может, если бы в нашей семье народу было поменьше да если бы отец получал чуть побольше, я бы тоже, может, двинул в реальное. Может, и я бы тогда пришел на завод техником, а кое на что смотрел бы другими глазами и ни во что бы не впутался. И не забрали бы меня и учился бы я в техникуме, как Янко Толнай, и она, может быть, тогда бы за меня пошла… Я тупо молчала в ответ, мне сделалось как-то не по себе. Тоно Курачка усмехнулся.

— И может, сегодня тоже жаловался бы на судьбу, как Яно Толнай. У него три дочери, старшей шестнадцать, и это не шутка — воспитать как следует такую деваху. А вообще, — забасил он на самых низах, — пустой разговор. Вы знаете, по-моему, у каждого своя судьба, и то, что люди называют счастьем, каждый носит сам в себе. Кое-что ты сам не в силах сделать, а чего-то ни за какие коврижки сделать не согласишься или просто не захочешь, а что-то делать обязан — вот так оно и плетется, пока в один прекрасный день не поймешь, что какое-никакое, а основание жизни положено, а потом оно уже тебя держит как в ежовых рукавицах, и вылезти из них — все равно что переменить кожу. А это дело нелегкое. Это змеям ничего не стоит, а человеку трудно… уж вы поверьте мне.

Накрапывал дождь, мы оба как-то почувствовали, что нагулялись. Присели на ступеньки подъезда бывшего барского дома. Теперь здесь помещалось учреждение. Курачка поднял с земли чуть пожелтевший, съежившийся лист и стал вертеть его между пальцами.

— Матей сказал вчера: «Есть, расстелив салфетку на коленях, и водить собственную машину через десять-пятнадцать лет для каждого будет так же просто, как сегодня брать билет в трамвае». — Социализм тем и велик, что мало-помалу даже слепой начинает видеть, как много сделано для людей всего лишь за несколько лет и как они сами изменились. Ведь в этом-то вся и штука. Верно? Здесь-то и начинается человек. А дальше-то? Дальше-то кто его научит? Может, будет институт какой или там что еще, где каждому, когда это ему надобно, растолкуют, что иной раз лучше получить по морде, чем расписаться в собственной трусости. Или, к примеру, кто втолкует нам, что цена человека ни в какой мере не измеряется тем, выше он или ниже тебя стоит по службе. Скажем, можно ли научить человека быть мужественным в любви, мудрым и ответственным настолько, чтобы со временем любовь не оборачивалась ярмом, не становилась чем-то таким, что позволяет пить друг у друга кровь? Можно ли будет вразумить человека, чтоб он в конце концов начал жить полной жизнью и не растрачивал свое время по мелочам? И вообще, можно ли заставить человека понять, что счастье мыслить, трудиться, отдыхать, сознавать общественный долг, радость собственного творчества и, конечно же, радость любви — все это наполняет жизнь, и необходимо, чтоб человек испытал то, что люди очень общо и невыразительно называют «счастьем»?.. Знаете, ребята у нас мировые, вы же их видели. Ну, выпьют, мелют всякий вздор, ну выкинут какую-нибудь чертовщину, а до работы жадные, ниже ста тридцати процентов в этом году не давали. Здорово, а? — восхищался Курачка. Полузасохший лист он все еще вертел в руках. — Только Яно, как попадет ему шлея под хвост, швыряет об пол стаканы и матерится, а дети видят. А ведь он и не представляет, как это может оскорбить. Ведь можно и не ругаться совсем, а обидеть человека до глубины души. — Он помолчал и добавил: — Кое-кто, может, этого и не заметит. А такой человек считается членом бригады социалистического труда и награды получает!