Винцент Шикула – Словацкая новелла (страница 64)
Я вытащила скатерть, набросила ее на изрытый рубцами стол, поставила на стол блюдо, а рядом шикарный подсвечник. Пунцовая свечка изогнулась, точно поющая или пьющая птица.
В углу светился бледный пергамент лампы, за окном падал снег, опускаясь на ветки огромного орешника, на запорошенные верхушки роз, на кусты смородины, окутывая их взбитыми сливками. Мне казалось, будто белый снег обволакивает и меня, скрывая всю горечь и злость. И теперь я очистилась от всякой скверны. Была покрыта миллионами крошечных чешуек, отражающих свет.
Пес носился как угорелый вокруг дома. Я слышала его лай и видела неровные от быстрого бега следы. Он носился по снегу, подгоняемый чувством радости и счастья свободы.
Я принялась потихоньку напевать, но не было такой мелодии, которая бы выразила все мое настроение. И тогда, издавая какие-то неопределенные звуки, я уперлась ногами в кровати. Затолкнув их в самый угол, я соединила их вместе, потом набросила сверху роскошное клетчатое покрывало, соорудив пышное французское ложе — идеал любителей кино. Потом, вытащив из чулана старую полку, обернула ее цветной бумагой и расставила книги. Заброшенная берлога пенсионера, который выводил первоклассные эрфуртские огурцы, буквально на глазах меняла свой облик. Так, теперь на окно — кретон, на пол — красный ковер, на стену — рекламу с трубкой, литаврами и звучной надписью
Голую лампочку, которая, словно воплощение убогости, болталась на шнуре посреди комнаты, я облачила в цветистый абажур, притушив резкий свет, и тогда на ковер упали интимно розовые блики.
На дворе отрывисто и радостно залаял пес. Я посмотрела в окно. Среди деревьев на снегу мелькнуло черное зимнее пальто Вили.
Я вскрикнула и как-то хрипло засмеялась — не то от испуга, не то от радости. И сразу расстроилась. Его приход разрушил все мои планы. Первый вечер я представляла себе совсем иначе.
Он шел стремительно, большими шагами, а пес прыгал рядом, угодливо виляя хвостом.
Я сорвала платок с головы, торопливо взбила волосы, но уже ничего не успела сделать ни с вытянувшейся пропотевшей шерстяной кофтой и потертыми спортивными брюками, которые уже доживали свой век и служили только для уборки, ни с захламленной кухней, ни с чемоданом и бумагами. Ах ты, псина противный, тоже мне, злая собачка!
Раздался стук. Ко мне приближалось смущенное лицо.
— Привет!
— Откуда ты взялся? — вырвалось у меня непроизвольно, голос сорвался, а внутри все натянулось, как струна. Я представляла себе нашу встречу совсем иначе. Дом — в образцовом порядке, себя — в мягком пуловере. Музыка, легкая закуска… Мы отдыхаем у камина, вернее у плиты, потрескивает огонь, мы пьем жасминный чай — разумеется, жасминный, он такой ароматный! Сотни раз — и даже больше — я воображала себе нас двоих с прозрачными бокалами из йенского стекла, золотисто-терпкую жидкость, торт из лучшей кондитерской, блаженное чувство нашего одиночества и эти долгие часы наших бесконечных разговоров, разговоров без прикосновений, потому что на ласку у нас было море времени впереди. Уютно булькает что-то в кастрюле на плите, и от жасминного чая струится тонкий аромат… а я вся в розовом, благоухающая… И теперь я не могла простить ему то, что он так безжалостно испортил мою мечту.
— Как ты меня нашел, я же тебе ничего не сказала.
— Спросил Марту.
— А я-то думала пригласить тебя завтра, когда наведу порядок.
— Мне хотелось тебе помочь.
— Здесь такой хаос…
Стоя нос к носу, смущенные, скрывая свои желания, мы стеснялись себя, не решаясь дать волю чувствам, боясь показаться смешными, беззащитными в глазах друг друга. Он тяжело дышал, очевидно ждал, что я обрадованно брошусь ему в объятия.
— Я все представляла себе иначе…
Я услышала свой кислый голос. В его глазах постепенно потухло выражение той нетерпеливой радости, с которой он летел сюда по заснеженной тропинке.
— Я, наверное, вся перемазалась углем?
— Ничуть.
Я терзалась, представляя себе собственное лицо: измученное, поры забиты пылью — вряд ли такая физиономия способна вызвать восхищение.
— И как только собака тебя пустила? Придется давать ей поменьше жрать. Зачем мне такой сторож, если его кто угодно может почесать за ухом!
— Разве я — кто угодно? Меня животные любят. Ты же знаешь, что я умею обращаться с ними. Ах, ты моя животина!
У него мягкие, очень нежные губы, а в груди точно жаркий поток, который всегда и совсем неожиданно рождает во мне какое-то темное и неизъяснимое волнение. Я покорилась этому потоку, но только на мгновение, а потом, оттолкнув Вили, увидела в его глазах какое-то странное, невменяемое выражение. Но он тут же спрятал его под маской благоразумия. Благоразумие — превосходная маска, за которой человек чувствует себя как за каменной стеной…
— У тебя озябли руки, — спохватилась я, — налить тебе чаю?
Скажи он «да», и я в ту же секунду вытащила бы из чемодана жасмин и бокалы из йенского стекла, чтобы хоть как-то спасти осколки своей глупой мечты. Но он, почувствовав мою досаду, не понял причины и заупрямился, бросив самым прозаическим тоном, которым он мог меня наказать и наказал:
— Чай? Не стоит. Мне уже пора идти.
— Куда?
— Договорился с ребятами…
— Да? Ну конечно! Тогда не стоило тащиться сюда по снегу.
— Мне хотелось повидать тебя.
Его слова звучали безучастно, и каждое из них впивалось в нас точно острое, невидимое, но больно ранящее жало.
— Жаль, что ты застал тут такой хаос.
— Ерунда.
— Ну а как тебе моя комната? Знаешь, как я вымоталась? Пришлось самой тащить сюда все через лес. К счастью, помогли какие-то сорванцы.
— Я же предлагал тебе свои услуги. Не захотела — сама виновата!
— Как тебе здесь нравится?
— Мило… Очень мило…
Я ожидала большего. Я ходила за ним по комнате, и мне хотелось, чтобы он заметил обои, медведя на клетчатом покрывале, чтобы он по достоинству оценил подсвечник, полку, рекламу, бумажный фонарик. Бросив еще раз «Очень мило», он повернулся и обнял меня за плечи.
— На мне такие старые брюки…
— Неважно, это неважно.
— «Молния» испортилась…
— Сколько я тебя знаю, у тебя вечно испорчена «молния».
Однажды я действительно надела юбку с испорченной «молнией», только один раз, и он это запомнил. И попрекнул. Я нахохлилась.
— Ну, иди сюда, ко мне, — показал он на старое кресло, которому я собиралась придать вид модерн при помощи еще одного клетчатого покрывала. В своих мечтах я отдыхала в этом кресле, уже преображенном: играет радиола, а он, расположившись у моих ног на ковре, рассказывает мне что-нибудь об амплитудах, или технике, или джазе, или еще о чем-нибудь… Уютно потрескивает огонь… благоухает жасминный чай — неизменный спутник моих поэтических грез… и…
— Иди сюда, сядь! — просил он, голос его стал чуть-чуть глуше.
— Нам там вдвоем не уместиться. Ты же знаешь, какая я толстая.
Присев на мое чудесное покрывало, он вдруг с какой-то яростью, точно бросаясь в реку, чтобы спасти утопающего, сорвал с себя пальто и пиджак.
— Иди сюда!
— Нет, нет, — бормотала я неохотно, без тени влечения, подходя к нему. Я знала, что этого не избежать. Он нахлынул, точно вешние воды, прилетел по снегу, чтобы после долгих месяцев мерзкой зимы, свиданий в кафе, кино и на хмурых улицах, остаться вдвоем. И он просто бы не понял меня, начни я ему толковать что-то о голубом свитере, благоухании и квартете Гайдна.
— Хочешь, я приготовлю тебе что-нибудь поесть? — предложила я слабо. — У меня есть очень вкусный гуляш. Серьезно.
— Иди сюда!
— Или хлеб со шкварками…
Он почти грубо схватил меня за руку.
— И как тебя только впустила эта гнусная собака, — лепетала я, но это была капитуляция.
И у любви должна быть счастливая звезда. А над нами в тот вечер светил всего лишь бумажный фонарик. На чувствительной кардиограмме желаний взметнулся и резко оборвался целый вихрь наших чувств, мое разочарование, его неистовая страсть, смущение и вдобавок естественный страх живых существ, которые, выглянув из своей скорлупы, страшатся неожиданного удара.
— Не сердись! — проговорил он наконец, повернув ко мне лицо, выражавшее подавленность.
— Я представляла себе все совсем иначе, — вырвалось у меня, и я снова вспомнила о заштопанных брюках и торте из лучшей кондитерской. — Я знаю… — в уголках губ у меня застыла горькая усмешка. Но я, точно слепая, цеплялась за утраченное видение. Мне страшно хотелось быть красивой, сидеть за рюмкой вермута, а на плитке пусть кипит чай. Но я ничего не сказала вслух, как всегда, я боялась показаться сентиментальной. И мы молчали, замкнувшись каждый в свою скорлупу, неспособные проникнуть в душу другого. Стало холодно.
Внезапно что-то вспрыгнуло на покрывало. Мы испуганно вздрогнули, но это был кот. Он спокойно прошелся наискосок по нашим телам, оставляя на коже легкие следы коготков, и оглядел нас с таким вниманием, точно намеревался все запомнить и тут же позвать людей.
Мое напряжение ослабло, и я вновь обрела способность улыбаться. Но его настроение было безнадежно испорчено. Как всякий мужчина, он хотел нравиться любой ценой, и это смешное, дурацкое желание вызывать восхищение ему доставалось нелегко. Он замкнулся в молчании, холодный и безучастный, точно мы не лежали рядом, точно между нами нет никакой чудесной близости, а просто так оказались случайно вместе, благодаря какой-то загадочной служебной обязанности.