Винцент Шикула – Словацкая новелла (страница 38)

— Так не придется мне одному кашу расхлебывать?

— Там видно будет.

Мало-помалу, не обмолвившись больше ни словом, добрели мы до бараков…

…Наконец Герман договорил. Его речь, изобиловавшая всякими испытанными трюками, должна была пронять зал. С чисто капелланским усердием разглагольствовал он о черной овце, нечаянно затесавшейся в коллектив тех, кто прежде всегда отличался образцовым служением своему воинскому долгу, и покрывшей позором свое отделение, свою часть, своего командира.

— Этот случай — нагляднейший пример для тех, кто хотел бы идти по стопам подсудимого. — Слово «подсудимый» он произнес с особым, неповторимым выражением. — Бездельники с бо́льшей ответственностью задумались над тем, что нечего ждать манны небесной… — «Это из газет», — подумалось вдруг Донату. Вчера он видел в газетах статью «Вредители полей не дождутся манны небесной!» — Что за чепуха! Как это могут вредители полей ждать с неба манны, зачем им эта манна?.. — повторяю, товарищи, не дождаться им манны с неба.

На мгновение он замолчал, чтобы до конца исчерпать действие своих слов.

— Нет, нет, товарищи, — еще раз затянул он, — у нас манна с неба не падает!

— Ну и пустомеля, — шепнул Донат Сенко. — Ну и пустомеля. Я, парень, больше не выдержу.

Сенко не ответил ему. Уже давно он не замечал и не слышал ничего вокруг. Виделась ему только красная Гвоздикова физиономия, и он не очнулся даже в тот момент, когда Герман на манер председателя — «Ведь это же не процесс, — подумалось вдруг Сенко, — черт побери, какой же это процесс?!» — предоставил слово прокурору…

— Я разговаривал с Семрадом, — сказал я Донату на другой день, когда тот явился на склад, чтобы обменять свой противогаз.

Донат сдернул с головы маску, которую примерял, и оторопело взглянул на меня.

— Факт?

— Так он против каких-бы то ни было перемен в боевом подразделении. Примерь-ка вот эту, четверку.

— Не хочет, говоришь? — Донат отшвырнул протянутую сумку.

— Четверку ты еще не примерял, а четверок у меня мало.

— Я сам позову его сюда, — сказал Донат.

— Кого?

— Гвоздика.

— Зачем?

— Поговорю с ним откровенно. Скажу, что ему попросту не место в моем отделении. А если он сам попросится перевести его, Семрад уступит. Либо я откажусь от обязательства.

— Да оставь ты это. Время-то теперь совсем неподходящее.

— Ждать прикажешь, пока он что-нибудь выкинет?

— До сих пор ведь ничего не выкинул.

— Я позову его сюда. А ты помоги мне.

— Только меня ты в это дело не впутывай. Не люблю я этого, страшно не люблю, если меня во что-нибудь впутывают.

— Ну да, это так, конечно. Я ведь думал, что ты мне будешь голову морочить с разным там перевоспитанием. Но ты попросту трусишь. Признался, что трусить, и это следует оценить, старшина. За это и выпить не грех, старшина. Оба мы трусим, старшина. Оба мы трусим, а почему?

— Я не трушу. Никогда в жизни я ничего не боялся.

— Верно, старшина. Ты не трусил, старшина, ты никогда не трусил, старшина: взбираться на загородку — на обезьянью тропку. Но туда многие из нас залезали и тоже ведь ничего не боялись. Земля-то далеко: упадешь — шею сломаешь, да только не этого нужно бояться.

— Выбирай-ка себе маску поживее. Завтра я отправлю их на склад.

— Так ты не позовешь его?

Он явился сам. Явился вдруг, неожиданно, и Доната это озадачило. Гвоздик пришел сюда по долгу службы; вытянулся на пороге, настороженный, в большой, похожей на топор фуражке и ничем не отличался от новобранцев — разве что в глазах у него затаилось что-то да веснушчатая физиономия была повыразительнее, чем у других.

— Так пришло, значит, письмо? — спросил он в замешательстве, едва только выдавил из себя рапорт.

— Какое письмо?

Красная физиономия его вдруг потемнела и стала фиолетовой.

— Нет, никаких писем не приходило, — ответил я не сразу, потому что Донат повернулся к полке с противогазами и что-то бесшумно на ней перебирал.

— Жаль, — произнес он, — а я думал, что вы позвали меня из-за письма.

— Нет, — ответил я, пристально глядя на скорчившегося Доната.

— Значит, не написала еще. — Он никак не мог оправиться от замешательства. — Если женщина не пишет, человеку совсем скверно.

— А вы не поддавайтесь, — попробовал я морализировать.

— Слушаюсь, — ответил он полуиронически, полусерьезно.

Чувствовалась Донатова выучка — затверженный ответ на те бессмысленные приказы, выполнения которых никто и никогда не требовал, важна была лишь формальная готовность их принятия.

— Ну как, справились с заданием?

— Так точно.

— Приду проверить.

— Есть.

— Можете идти.

— Слушаюсь.

Он неловко повернулся и вышел.

Донат принужденно хмыкнул.

— Ну и идиоты мы, — сказал он, — идиоты, каких поискать.

— Ты же молчал.

— А что я должен был говорить?

— Да, сказать было нечего. А вообще-то подобной глупости можно бы и не допускать.

— К чему ты клонишь, старшина, к чему! — выкрикнул Донат.

— Осрамился я перед ним, — проговорил я, — и попал-то как кур в ощип.

— Наверно, это больше пристало бы мне — его ближайшему начальнику!

Он выхватил из кучи первый попавшийся противогаз, мигом перекинул его лямку через плечо и даже дверь за собою не захлопнул…

…Между тем прокурор самыми яркими красками рисовал историю Гвоздика. Мало-помалу вживался он в роль актера, задача которого — взволновать аудиторию. От бесстрастного юридического тона подымался он до высокого пафоса, жестикулировал. К самовольным отлучкам Гвоздика он присовокуплял подобные им правонарушения, настоящие или вымышленные или уже имевшие место в N-ских частях, а когда обнаружил, что внимание в зале далеко не такое напряженное, как вначале, что зрители уже пресытились продолжительными монологами, решил сократиться с обвинением и приступил к допросу.

— В тот день, двадцатого февраля, мне нужно было попасть домой, — начал Гвоздик самоуверенно. — Когда старуха перестала писать, я хотел было на все это начхать. Но потом у нее был день рождения — двадцатого у нее день рождения, я это знаю, — и всегда в этот день она фортели выкидывает. И ждать дальше я не мог.

— А почему вы не попросили отпуск?

— Это не имеет значения. — Он махнул рукой и скорчил гримасу, от которой в зале прошел шумок. — Я ведь люблю разные авантюры.

— Знали ли вы, что, садясь в поезд без разрешения, вы нарушаете предписание?

— Я всегда нарушаю предписание. И доволен. Это у меня в крови.

Шум перешел в приглушенный смех. Гвоздик тоже улыбался — почувствовал, что начинает овладевать положением.

— Комедиант! — взорвался Донат. — Я всегда говорил, что он комедиант!