Винцент Шикула – Словацкая новелла (страница 11)

— Что скажете, болящие, не открыть ли у вас окна?

Все опять молчат. Они считают это пустой угрозой. И только когда Мелиш решительно направляется к окну, раздраженно отзывается один:

— Нет, господин сержант, не делайте этого. Пожалуйста, не делайте.

— А почему? Тут у вас хоть топор вешай.

И начальство все-таки приоткрывает окна.

— Закройте же. Все тепло выпустили.

Мелиш с убийственно серьезным видом расхаживает по палате. Он не знает пощады. На его лице не дрогнет ни один мускул, и глаза холодны и неподвижны, как у жабы. Весь его облик выражает скромную, элегантную скуку. Бригадирка на голове заломлена оригинально и лихо, как ни у кого, — головному убору могут позавидовать и самые щеголеватые офицерики, по протекции окопавшиеся в генеральном штабе; мундир сидит как влитой. Теперь он показывает нам: ничего не поделаешь, он солдат. Был на фронте, не выслужил даже чина лейтенанта и так далее, человек порядочный, не сволочь какая-нибудь, носит элегантную бригадирку, хотя всего-навсего какой-то там полковой писарь. Кое-что в этом есть.

Сержант закрывает окна, потом глядит в печку, прихлопывает ее дверцы, заглядывает в ящик с углем, потом, сложив руки на груди, по очереди впивается в каждого взглядом, словно спрашивая: «Ну? Печка есть, уголь тоже…» Но он произносит только:

— Симулянты, так кто же затопит, хотел бы я знать?

Солдаты втягивают головы в плечи и ныряют под шинель, как бы давая понять: «Мы — нет. Вытерпим. Ой, мы еще вытерпим. Набросим шинель на голову и будем дышать, надышим тепла».

Мелиш вытаскивает из ножен штык и вкладывает его обратно, вонзает в обрубок мягкого дерева, приготовленного для растопки. Он обходит кровати, показывает чурку, дает нам понюхать ее, словно мясные консервы, всячески прельщает: вот оно, тепло, понюхайте.

— Значит, никто? Значит, никто не желает побеспокоить свой гниющий остов? Нечистый не затопит. Это было бы глупо с его стороны, я Нечистого знаю. И божья матерь не придет. Ни Чатлош[4], ни Малар не придут топить для вас печку. Кого же вы ждете? Мессию? Если даже мессия и придет, с вами он не станет говорить — это и я могу. Но чтобы затопил… Сомневаюсь. Так кого же вы ждете? Мессия, да, понимаю, пожалуй, и затопит. Конечно, это совсем не фокус. Самое трудное взять ведро, вынести золу, перейти двор и получить уголь на складе. Ладно уж, я не болен, сразу же с утра проветрю палату, затоплю, принесу угля и потом весь день буду валяться, как в раю. Ребята, я великолепный больной, мне ничего не хочется. Если бы мне захотелось чего-нибудь, я был бы здоров. Работать писарем в полковой канцелярии! Можете все на меня… извините за выражение. И потому я затоплю. Нельзя сказать яснее: меня трясет от холода. На мне три одеяла, шинель, я дышу, пускаю вонь, но топить не стану! Так как же?

Молчание. Парни переворачиваются на бок и съеживаются в комок, следуя глазами за Мелишем. Что происходит? Сержант открывает рот, говорит что-то, размахивает руками, думает вслух. Следить за муравьем, когда он сражается с тяжелым грузом, или за пауком, когда тот плетет свою охотничью сеть, тоже интересно, это, пожалуй, даже волнующее зрелище. И тем более что это сержант! От удручающей скуки, пожалуй, очень интересно хотя бы думать, что мы здесь лежим, такие-сякие, и ни господь бог, ни неучи новички не сметут нас в кучу, как сор, не вынесут вон на одеяле, не стряхнут в мусорную яму. Приятно развлекаться, воображая невозможное: как к нам в госпиталь приехал генерал, военный министр или мессия и пожалел нас. И теперь делают то же самое, что сержант с серебряными нашивками, полковой писарь: штыком они колют на столе лучину.

Как бы то ни было, приятно это видеть. Штыком расколоть чурку пополам, потом каждую половину — на тонкие щепки, как это делает сержант, каждую щепку — на тонкие лучинки, и не обрезать при этом пальца — как бы то ни было, но это фокус. Чтобы начальство, полковой писарь, который выписывает отпуска, пропуска, проездные литеры, затопил печку — это совершенно невероятно, но от его лучинок, так или иначе, будет тепло. Скучающие симулянты волнуются.

Мелиш выгребает золу, подкладывает свои лучинки, сует в верхнее отверстие печки два-три чурбачка.

— Жалкие негодяи, вы хотите, чтобы я затопил и пошел за углем?

— Еще бы, — снова ворчат недовольные симулянты. — Кто выпустил тепло, тот пусть и…

— Жалкие негодяи. Вы не пали на поле брани, матери и возлюбленные не могут вас оплакивать, к русским вы не перебежали, что ж, разогнать вас прикажете, уволить в отпуск, домой? Ничего не выйдет. В первый же день, в первой же корчме вы напьетесь, начнете орать: «Вы знаете, кто такие русские?» Желающие придраться к вам всегда найдутся. К нам придет донос, и вы попадете прямо в кутузку. Кому с вами нянчиться? Вас не разбудит даже трубный глас архангела в день Страшного суда. Брось трубить, я гнию в госпитале, и никакой трубой ты меня не выманишь. Все это лишь дерьмо, так что ли? И потому я, скоты вы этакие, должен топить для вас?

Мелиш ощупывает карманы. Кто-нибудь мог бы бросить ему спички, которые мы храним вместе с сигаретами под подушкой. Нет, никто даже и этого не подумает сделать. Сержант достает из какого-то кармашка зажигалку, сыплются искры. Дело, пожалуй, так не пойдет. Однако он словно предвидел и это, он знает что к чему и оставил на столе несколько лучинок, теперь берет их и подносит к ним зажигалку, пока не занимается яркое пламя.

— Ах! Вот оно! — облегченно вздыхаем мы: свершилось чудо, наше желание в конце концов исполнилось.

Ребята садятся на кроватях. Я удивляюсь не им, а Бенчату. Они уже давно знакомы, вместе были на фронте и плюют на окружающее их свинство, мерзости. Кроме туберкулезника и двух ревматиков, все они симулянты, тяжелые, неизлечимые больные, безнадежно разложившиеся, парализованные, хотя и молодые люди, и их болезнь не поддается диагнозу. Таковы целиком четвертая и пятая роты, но те, кто гниет в этой палате и в палате напротив, заражены несколько больше остальных. Они болеют от существующих в государстве порядков. Я представляю себе всеведущего мессию, как он пришел, затопил печку и растроганно спрашивает: «Что у вас болит, где у вас болит?» — «В заднице, — скажут или подумают парни, — пошел к черту, покуда цел, разуй глаза». К нам приходит скучающий сержант Мелиш и развлекает нас, топит печь в палате, а это кое-что да значит. В конце концов он сам делается симулянтом, гниет вместе с нами. Себе я не удивляюсь: я ведь интеллигент. Слово «интеллигент» в последние годы стало ругательством, все одно что «гнилой». Выражение «гнилой интеллигент» означает, по-видимому, лишь то, что человек все понимает, но не может сделать ничего путного. И потому я не удивляюсь, что меня так увлекает нелепое представление с проветриванием смрадной палаты и топкой печи. И симулянтам не удивляюсь. Они были вместе на фронте, кое-что испытали, знакомы между собой испокон века, так сказать. Но я не перестаю удивляться Бенчату. Он тянется к сержанту, как ребенок к горящей спичке.

Лучше всего был первый день в госпитале, когда Мелиш зажигалкой поджег лучинки и они разгорелись в его пальцах. В данных обстоятельствах это был понятный для всех вызов, игра и все-таки вызов: «Жалкие негодяи, кого из вас удастся выманить, кто выползет из своего логова и сходит за углем?» Один Бенчат протянул руку, как школьник:

— Господин сержант, разрешите мне.

И тут же опомнился, мгновенно вытянулся в струнку, сунул босые ноги в ботинки и доложил, что идет за углем.

— Нет, Бенчат, вы лежите пока.

— Почему, господин сержант?

— Вас мы еще не признали больным, не разрешили маяться от поноса после тухлой конской колбасы.

— Слушаюсь. Но на складе вы испачкаете свой парадный мундир.

— И то правда. Ну… Здесь, на больничной койке, надо гнить по заповеди господа бога. Кто не умеет гнить, не выдержит. Как на фронте. В данном случае я неофициально попрошу нашего Нечистого не хоронить нас заживо и хотя бы раз в жизни принести угля. Я вознагражу его за это. Ребята, глядя на вас, и мне хочется денек-другой погнить с вами.

Лучинки тлели в его руке, и он разрешил Бенчату сходить за углем. А сам продолжал забавляться с огнем и поджигал все новые щепочки.

Бенчат вернулся молниеносно. Рыже-пламенный, в длинных кальсонах и казенной рубашке, он взял из рук Мелиша горящие щепки и затопил печку. Он еще покачался возле нее, присел на корточки, опрокинулся на спину. А как раз в это время роты, построенные для вечерней проверки, гаркнули во всю глотку, отвечая на приветствие. Бенчат должен был там присутствовать и доложить во время рапорта, что отказался выполнить приказ. Теперь он проследовал бы с одеялом на плечах и без пояса на гауптвахту. А он благополучно совсем забыл об этом, несмотря на все свое отчаяние. Недаром Мелиш разыгрывал перед ним спектакль, если заставил Бенчата забыть о рапорте.

На следующее утро палата проснулась с тем, что прибыли двое новичков и, возможно, придет и третий, полковой писарь Мелиш.

Для развлечения этого было достаточно.

Чахоточный Сапуна, кровать которого стояла в ногах Бенчата, закашлялся и сказал:

— На обед нам дадут «бетон».

Ревматик Шимон Соколик вытянул шею и выразительно щелкнул по пересохшему горлу. Этим жестом он всегда обозначал свою тоску по рому. И хотя на столе чудом не появилась бутылка, он не придал этому значения, а просто отвернулся к стене.