Винсент Килпастор – Десять негритят (страница 5)
Даже айпэд или эксбокс 360 - полная херня по-сравнению с плацентой.
Иду смотреть на ребенка. Маленьких детей, честно говоря, не очень люблю.
Да и этого девять месяцев откровенно считаю побочным продуктом своей жизнедеятельности.
Однако когда удается его рассмотреть - я испытываю что-то вроде прихода. Похоже будто наркот долго не мог найти дозу, а тут вдруг к нему подскочила медсестра в короткой юбчонке, сама вздрочила жилу и нежно влила исцеляющие кубики. Как будто по жиле просвистело что-то кристально-чистое, стимулирующее к радостной жизни.
От долбанной депрессии не остается и следа. Мозг как бы омывается свежестью и кайфом.Я вступаю в диалог с вновь прибывшим на нашу планету существом:
-Куда же ты, бедолага, спешишь? Успеешь еще гавна хапнуть. Целых две недели мог бы еще там жечь! Поверь тут не настолько прикольно, чтобы так сюда торопиться!
Мне так много надо ему рассказать об этой дыре! Предупредить, научить!
Мейбл удивленно на меня смотрит. Она явно не потомок бандеровцев, и поэтому ей кажется, что я бормочу над ребенком тарабарские заклинания.
А мне хочется говорить, говорить с ним как с равным, но он похоже, уже заснул. Видимо поток информации утомил маленького человечека.
Жена тоже начинает засыпать. Ей делают укол обезболивающего.
Я немного ей завидую - могли бы и мне предложить, хоть из вежливости, и тут же вспоминаю о банке пива в сумке со шмотьем. Целая пинта!
Быстро закрывшись в туалете палаты, жадно делюсь своей радостью с немецкими пивоварами. Маленький привет из далекого Бремена, федеральная земля Бремен.
Хорошо-то как зашло пивко! Вообще как все хорошо. Просто и радостно!
Теперь надо пойти и в стельку нажраться, как делают герои всех старых советских фильмов, когда у них рожает жена. А потом орать ей песни или карабкаться в палату по водосточной трубе. Вот это по-нашему, а не кровавую пуповину блестящими ножницами перерезать - дикость какая!
Если развивать тему дальше - почему бы им тогда не приглашать родственников на вскрытие покойных близких - в качестве прощания и проводов. Нельзя вслепую копировать их традиции только потому что они развели весь мир убедив, что их система самая лучшая.
На улице уже ночь. Тэк-с. Работу - в жопу!Я требую продолжения банкета. Куда теперьча? С кем разделить восторг! На улице даже светлее - будто белой ночью в Питере.
Все мои здешние "приятели", язык не поворачивается их назвать друзьями, херачат ща где-то в ночную. Надраивают Америку до блеска.
Один я выпал из общего круга. Вот те и раз - а нажратся то мне не с кем. И вдруг я явственно понимаю, что нет у меня на свете никого ближе и родней, чем связавшаяся со мной, долбоебом, моя жена. Самый близкий человек. И этот, без имени, что ногами так смешно дрыгает - только они и есть.
Жена оказывается мой единственный и самый лучший друг. И праздновать мне хочется сейчас только с ней.
Мне вспоминается как я ухаживал за ней, как убегал в окно от ее строгого отца, как встречал с работы и радовался каждому ее взгляду брошенному в мою сторону. И как потом я ежедневно орал на нее за грязную посуду, и злобно делал ей массаж - чтоб отстала поскорей, и я вернулся на кухню жрать.
Блять накуплю ей завтра кучу цветов, шариков , фруктов! Вползу в палату на коленях! Какой же я скот!
Прям с утра, встану пораньше - и к ней! Денег на подарки маловато - так продам свой вонючий мертвый и пыльный комп!
Заехал домой - сообщить радостные новости собаке. Хотя меня не было только пару часов - она уже покончила с трехдневным запасом жратвы, что я ей оставил.
Асобутыльник собака тоже никакой - та что я решил навестить Чака. Переконтоваться у него до утра.
Чак - бывший ДиДжей одной из самых чумовых дискотек нашего города. Он был ДиДжеем до сорока лет, пока не потерял связь с реальностью, и его не выперли. К сорока годам он оказался без работы, профессии и семьи. ДиДжеи умирают молодыми. Забывают их тоже быстро.
Три года назад я снимал у Чака комнату.
Именно он научил меня как выкручиваться в этой полуавтоматической стране. Как водить машину. Сдать на права. Открыть в банке счет. И все это без документов.
Кроме меня в доме было еще двое жильцов и каждую субботу Чак скручивал толстую кукарачу из шишек для всех. Шишки были его вторым "я". Его первым "я" был кокс. Трезвым я не видел его ни разу в жизни.
Ваще если бы Чака выбрали президентом, башни-близнецы все так же бы портили профиль Нью-Йорка и по сей день. Чак хиповато-добр.
Дверь в его была приотрыта и прямо с порога мне в лицо ударил шишечный угар. Чак встретил меня так, как будто мы расстались пол-часа назад.
-Жена родила, Чак! Слышишь? Праздник у меня!В бар, в бар поперли?
-Завтра же рабочий день. Надо выспаться.
Чак оказывается недавно устроился электриком на стадион. Меняет на табло лампочки.
-День - завтра, а сейчас - ночь!
-Ладно-ладно, сейчас, только душ приму.
-А куда пойдем?
-В ДетройтПиЭм, там охренительный стриптиз.
-Чак, ну его нахрен этот стриптиз. Баксов пятьдесят-сто, какой-то мокрощелке в трусы напихать охота?
-А ты не богат сегодня! Чак явно мной разочарован. Он думал я пришел просадить с ним, как водилось раньше, всю зарплату.
- Не в этом дело, час назад я видел роды своей жены. Как-то не до стриптиза, после этого. Я видел, что у них там внутри. Я видел плаценту! Это не для слабонервных. После этого станет жутко , если баба спустить трусы, поверь.
-Курнешь?
- Еще как курну!
Чак набивает шишками трубку размером с колено газовой трубы, протягивает мне, и идет в душ.
Здесь ничего не изменилось. Тот же диван в пивных пятнах. Пропитавший все запах шишек, и телевизор вечно настроенный на канале Комеди Централ.
Я быстро убиваю содержимое газовой трубы.
Шишки настолько хороши, что у меня пропадает желание идти в бар. Пропадает желание двигаться вообще.
И еще я думаю, что это здорово, что у меня есть жена. Такая терпеливая, умная и красивая жена.
Потому что иначе скорее всего к сорока пяти годам я превратился бы в такого же Чака. Стареющий экс-битник-хиппи-панк-металлист курящий шишки, масляными глазами смотрящий стриптиз, дрочащий до изнеможения в душе, вечно в одиночестве расплывшийся у телевизора жующий кукурузные чипсы Чак. Всю жизнь прожил в кайфе и ради самого себя.
Жуть!!
Так какого же черта я здесь сижу? Ностальгия по прошлой жизни? Рефлекс?
А ну на хрен тебя Чак с твоим стриптизом! Это я- то не богат? Я не богат?
У меня есть жена!
Терпящая все мое гавно и эгоизм, любящая жена!
А еще у меня походу уже есть сын. Мы еще почти не знакомы, но я знаю -он станет моим лучшим другом. Я сам выращу себе лучшего друга. Он будет похож на меня - только лучше, умнее, добрее!
Какого же я здесь сижу? Мертвый дом. Мертвый Чак. Мертвая жизнь ведущая в мертвый депр.
Я бросаю трубку Чака на стол и вылетаю на улицу.
А шишки у него всегда хороши, надо отдать должное. Настолько хороши, что я сильно расхуяриваю правый поворотник машины об угол чакового дома.
Несколько часов назад это событие бы швырнуло меня на грань суицида, а сейчас мне плевать на ваш поворотник.
Я топлю в больницу.
Не хватило ума даже спросить номер ее палаты. Но теперь я найду.
Я ее обязательно найду!
По собачьи
Слова это просто жухлые бурые осенние листья - они наливаются цветом, пока мы их удерживаем с ранней весны по позднюю осень, а потом мы их сбрасываем на землю. Собирать слова граблями в кучи и сжигать уже давно запрещают муниципальные власти, поэтому люди вынуждены использовать их снова и снова.
Пожухлые и обуревшие, слова теперь это не более чем носители информации. Небольшое их количество по случайности все еще сохраняет оттенки былого цветного великолепия нашей весны и лета. Побочный остаток цвета в некоторых словах и заставляет нас думать будто слова кому-то принадлежат.
Это всего лишь заблуждение. Слова такие же общие и дешевые как осенние листья и грязный, пыльный февральский снег. Они не принадлежат ни одному писателю, потому что писатели это просто одинокие, несчастные люди в старых шинелях. Писателям вечно некому поплакаться и они пишут слова в столбик и в ряд. Потом кладут свою эпистолу в пустую бутылку, которая освобождается ближе к последним абзацам текста, и швыряют послание туда, где мелкими водоворотами пузырится скопление одинаковых людей без лиц.