Винсент Гог – Птица в клетке. Письма 1872–1883 годов (страница 92)

И когда я смотрю на свои пожитки, то вижу, что они скудны, ущербны и очень потрепанны. У нас здесь унылые дождливые дни, и когда я поднимаюсь в свой уголок на чердаке, где я устроился, то вижу, насколько все тоскливо: свет, проникая через единственную стеклянную черепицу, падает на пустой этюдник, на связку кистей, ворс которых уже почти никуда не годится; впрочем, эти печальные обстоятельства настолько занимательны, что, к счастью, в них есть и нечто комичное, то, что позволяет не оплакивать свое положение, а воспринимать его с улыбкой. Но все это настолько сказывается на моих планах и так не соответствует серьезности моей работы, что становится уже не смешно. Чего я хочу? Предыдущий год закончился с более крупными убытками, чем тебе было известно, потому что кредиторам, в том числе Раппарду, я выплатил бо́льшую сумму, чем сообщил тебе, и я остался ему должен, это тяготит меня больше всего, потому что он мой друг; и хотя я расплатился по всем более или менее срочным долгам, выяснилось, что мне нужно сначала выплатить оставшееся, прежде чем я смогу купить краски, – если бы дела обстояли иначе, я бы уже купил их к этому дню; иными словами, я не хочу брать их в кредит, потому что со временем мне вновь выставят значительный счет. Как ты помнишь, во время твоего визита мы не были настроены делиться чем-то важным друг с другом, но сейчас я заявляю, что в Гааге мне было слишком тяжело, и я все откладывал и откладывал разрыв с той женщиной по одной, единственно важной причине, хотя пребывание там было для меня почти невыносимым.

А именно: я бы предпочел не расставаться с ней, а жениться и отправиться с ней в провинцию, чтобы еще раз попытать счастья, при этом сообщив тебе, как обстоят дела. Я полагал, что это будет правильно, и даже если на первых порах мы столкнулись бы с финансовыми трудностями, это могло стать не только ее спасением, но и положило бы конец моим душевным терзаниям, которые сейчас, к сожалению, лишь удвоились. Я бы предпочел испить ту чашу до дна.

Если бы папа или ты были способны прочувствовать это – я не утверждаю, что был бы рад или, наоборот, несчастен, если бы мы с тобой поменялись ролями и я бы занял твое место, а ты мое, и не знаю, вел ли бы я тогда себя по-другому, – то, возможно, благодаря этому ее можно было бы спасти. Полагаю, окончательное решение зависело не от вас, а от меня самого (единственное, что не в моей власти, – это разрешение на женитьбу, которое я не могу дать себе от имени нашего отца, а на прямо поставленный в прошлом вопрос он ответил общими фразами, в которых, правда, не было и намека на согласие), и тогда я сделал выбор, потому что у меня к тому времени уже была куча долгов, а будущее представлялось туманным. Но это решение еще не влечет за собой обновления и не сможет уберечь меня от изнеможения, которое принесет с собой год, полный забот, при этом мое сердце разбито, и я испытываю чувство пустоты, разочарования и тоски – и от этого невозможно быстро исцелиться. И пускай, я живу теперь здесь и расплатился почти по всем долгам – со временем я смогу возместить и оставшиеся, – а природа здесь великолепна и превосходит все мои ожидания, мой быт еще совершенно не устроен, и я пока не могу вернуться в привычную колею, поэтому и описал тебе свой чердак таким, каков он есть.

Если бы я мог все предвидеть заранее, мы с Христиной переехали бы сюда еще в прошлом году, после того как она вернулась из больницы, у меня бы не накопилось долгов и мы по-прежнему были бы вместе, ибо она не так виновата в своих дурных поступках, как ее родственники, которые плели отвратительные интриги, якобы пытаясь помочь ей, но на самом деле желая навредить. Кстати, порой я задавался вопросом, не заручилась ли ее мать поддержкой пастора, – только этим я могу объяснить то, сколько усилий приложили они, чтобы повлиять на Христину. К тому же я до сих пор не получил от нее вестей, хотя перед отъездом пообещал ей, что как только узнаю свой новый адрес, то пошлю его плотнику по соседству с нами и попрошу сообщить ей, но я получил известие лишь от самого плотника, в котором говорилось, что она забрала все свои вещи (кстати, их было больше, чем она принесла с собой в самом начале).

Итак, ты понимаешь, что я беспокоюсь о ее судьбе, правда полагаю, что если бы она просто испытывала нужду, то написала бы мне, но теперь я уверен, что там что-то нечисто. Ты знаешь, как я настроен, я всего лишь опасаюсь, что родственники насоветуют ей: «Он напишет, и тогда… он будет у нас на крючке». Короче говоря, если они рассчитывают на мою слабость, я не собираюсь попадать в эту ловушку. И сегодня я пошлю письмо, но не ей, а плотнику, с просьбой убедиться в том, что ей известен мой адрес, но писать первым я не буду, а если напишет она, я сначала оценю, как на самом деле все обстоит. Если родственники совсем отвернулись от нее, я попытаюсь прийти ей на выручку, но если ее родня все еще помогает ей, то мне станет вполне ясно, что она с ними заодно и так было и раньше, и мне больше не потребуется принимать участие в ее делах. Или, думается мне, если в этом замешан пастор, то ей оказывают помощь при условии, что меня не будет в ее жизни, и это могло стать причиной ее молчания.

Однако должен признать, что я все еще не могу спокойно думать о нашем расставании, все еще беспокоюсь о ее судьбе именно потому, что она держит меня в неведении относительно этого.

К тому же в последние дни меня одолевают мрачные мысли относительно будущего, а также насчет плачевного состояния моих живописных принадлежностей и отсутствия возможности делать весьма необходимые и полезные вещи так, как, собственно говоря, их следует делать.

Мне сразу стало очевидно, что здесь много прекрасного, поэтому если бы я мог себе позволить, то оплатил бы доставку моих вещей, оставшихся в Гааге, и тогда устроил бы мастерскую здесь же, на чердаке (позаботившись о том, чтобы в комнату проникало больше света), или подыскал бы иное помещение. Кроме того, я бы обновил и пополнил свой инвентарь. Неплохо было бы хоть раз сделать это по-настоящему основательно, и, если бы кто-нибудь поверил в меня и помог мне в этом, у меня стало бы гораздо меньше забот. Но раз я не знаю никого, кто готов пойти на это, то все расходы лягут на твои плечи – в таком вот кругу вращаются мои мысли, и я не вижу из него выхода.

Художник без собственных средств к существованию вынужден время от времени влезать в большие долги, и он в этом не одинок, такой же крупный кредит, по-моему, может потребоваться и башмачнику, и плотнику, и кузнецу, если он решит открыть свое дело на новом месте.

В такую дождливую погоду, которая продлится еще долгие месяцы, я особенно остро ощущаю, что у меня связаны руки. И потом, что мне еще делать? Порой мои мысли принимают следующий оборот: я работал и старался экономить, но не избежал долгов, я был верен женщине, но был вынужден оставить ее, я ненавидел интриги, но не завоевал доверия окружающих и не нажил никакого имущества. Твоя преданность не является для меня чем-то само собой разумеющимся, наоборот, однако я часто задаюсь вопросом, не стоит ли сказать тебе: «Брось меня, потому что мы ничего не добьемся, эта ноша тяжела для тебя одного, и я никак не могу ее облегчить. Разве это не достаточное доказательство того, что нам следует сдаться?»

Ах, старина, меня одолевает такая тоска: я нахожусь в живописных краях, испытываю непреодолимую потребность в работе, но я совсем не понимаю, как нам преуспеть, если мой инвентарь в совершенно негодном состоянии, у меня здесь нет ни мастерской, ни прочих вещей и ко мне не начнут относиться серьезно, пока я не приведу свои дела в порядок. Модели не хотят позировать при свидетелях, в этом главная трудность, и поэтому мастерская просто необходима. Сейчас меня одолевает то же предчувствие, которое посетило меня в Гааге: «Если я этого не сделаю, у меня никогда ничего не выйдет». И даже сейчас, вспоминая, как я жил в Гааге, я не раскаиваюсь в том, что, несмотря на обстоятельства, устроил все так, как считал нужным; жаль только, что я не приехал сюда на полтора года раньше и не открыл мастерскую здесь.

Папа написал мне, предложив помощь, однако я не стал рассказывать ему о своих проблемах и надеюсь, что ты тоже не сделаешь этого. У отца хватает своих забот, и он будет еще больше переживать, если узнает, что дела идут неважно. Поэтому я написал ему только о том, что все здесь превзошло мои ожидания, и в том, что касается природы, это чистая правда. Пока стояла хорошая погода, я многого не замечал, потому что здесь так много прекрасного, но теперь, когда постоянно идет проливной дождь, мне все больше кажется, что я застрял здесь, и я очень смущен этим. Что же мне делать? Станет мне со временем лучше или хуже? Я этого не знаю, но не могу избавиться от чувства безмерной тоски.

In every life some rain must fall And days be dark and dreary[196].

Все это правда, и по-другому быть не может, но все же я задаюсь вопросом: не слишком ли много печальных дней порой бывает в жизни? И все же я опять работал с моделью – в сарае, и освещение было весьма неудачным. Иными словами, я не отказываюсь делать все, что в моих силах, но смогу ли я в нынешних обстоятельствах сделать то, что от меня ТРЕБУЕТСЯ? Это письмо – плач о том, что мне не хватает средств, и, если зима будет такой, как в эти дни, мои дела пойдут совсем плохо. И все же здесь очень красиво, особенно когда идет дождь. Но как же моя работа? Как можно работать, если не хватает стольких вещей? Прощай, старина, хотелось бы мне, чтобы все устроилось само по себе, но для этого нам все же потребуется заручиться поддержкой кого-то со стороны, иначе, боюсь, ничего не получится. Надеюсь, ты мне вскоре напишешь. Ты получил этюды?