Винсент Гог – Птица в клетке. Письма 1872–1883 годов (страница 87)

Я все еще уверен, что сама работа требует более серьезных расходов и что я должен тратить чуть больше на еду и прочее, однако, если мне придется рассчитывать на меньшую сумму – в конце концов, возможно, моя жизнь не стоит того, чтобы ее подпитывать, – зачем мне устраивать из-за этого переполох? И в этом нет ничьей прямой вины, и моей тоже.

Надеюсь лишь, что ты понимаешь одну вещь: никто не в силах сделать больше, чем отказывать себе даже в еде, новой одежде, во всем, что обеспечивает комфорт, во всем, что, по сути, необходимо. Если человек готов ограничивать себя даже в этом, значит не может быть и речи о том, что у него отсутствует желание что-либо делать, не правда ли?

Понимаешь, если бы мне сказали: «Сделай вот это, сделай то, нарисуй то-то или то-то», я бы не стал противиться, даже с удовольствием стал бы повторять свои попытки, если бы с первого раза не получилось. Однако никто не говорит мне об этом или говорит, но так расплывчато, в таких общих выражениях, что меня это скорее путает, чем помогает найти правильный путь.

Дорогой брат, что касается одежды, то я не раздумывая надевал на себя то, что мне доставалось, не требуя ничего больше. Я ношу папины и твои вещи, которые порой сидят на мне иначе, чем я бы того хотел, в том числе из-за того, что у нас разный размер талии.

Если ты не станешь упоминать о том, что мои наряды оставляют желать лучшего, я буду доволен тем, что имею, и даже премного благодарен, хотя, разумеется, надеюсь, что впоследствии вспомню об этом и смогу сказать тебе: «Тео, помнишь то время, когда я расхаживал в длинном пальто отца, которое обычно носят священники?» И так далее. И мне кажется, что бесконечно разумнее спокойно воспринимать все сейчас и вместе смеяться над этим в будущем, когда мы добьемся больших успехов, чем ругаться по этому поводу в настоящем. А пока что для выходов у меня есть костюм, который ты мне привез, и еще один другой, тоже в достойном состоянии. Прости меня, если я не буду надевать их в мастерской или для работы за ее пределами: они могут самым злонамеренным образом испортиться, потому что во время занятий живописью на одежде всегда остаются пятна краски, и, кроме того, она может пострадать особенно сильно, если я в дождь и ветер буду пытаться уловить тот или иной эффект.

Что касается заработка, мои взгляды на этот счет чрезвычайно просты: доход должен стать результатом труда и, учитывая обстоятельства, я ничего не выиграю, если буду лично разговаривать с людьми о своем творчестве.

Но когда мне представляется шанс, я стараюсь его не упустить. Помнишь, например, что я рассказывал тебе о Белинфанте и Смульдерсе? Удача пока так и не улыбнулась мне. Впрочем, я не буду тужить, если только ты не расстроишь меня, подозревая в недостаточном желании что-то делать.

Думаю, что ты, серьезно поразмыслив, не станешь сомневаться в моем усердии и в том, что, если бы ты потребовал от меня предлагать людям купить что-нибудь, я бы сделал это, но тогда, возможно, меня бы одолела тоска. Если получится, позволь мне действовать так же, как я действовал до сих пор. Но если ты захочешь, чтобы я начал искать покупателей для своих работ, я не воспротивлюсь этому и последую твоему совету.

И все же, дорогой брат, человеческий мозг не все может вынести. Посмотри на Раппарда – чтобы полностью излечиться от воспаления мозга, он вынужден был отправиться в Германию. Когда я совершаю такие же шаги и начинаю говорить с людьми о своих работах, то переживаю сверх меры. И с чем я остаюсь? С отказом или пустыми обещаниями.

Я бы не стал волноваться, если бы нужно было обсуждать это с тобой – с тем, кто знает меня и с кем я привык вести беседы.

Уверяю тебя, после общения с людьми я чувствую упадок сил во время работы на пленэре.

Если мы не будем тратить время на подобные демарши, то продолжим медленно, но верно продвигаться к цели, и я не знаю лучшего пути.

В любом случае я не откажусь от серьезного заказа, каким бы он ни был: я постараюсь создать то, что от меня потребуется, – будь то мой стиль или тот, к которому у меня не лежит душа, и я готов переделывать это столько раз, сколько понадобится.

Короче говоря, я ни в коем случае не собираюсь раздражаться, даже если мне будут намеренно затруднять работу.

Мне нечего к этому добавить, если хочешь, можешь сам заказать у меня что-нибудь ради эксперимента, и не один раз, – я к твоим услугам.

Полагаю, есть различия между прошлым и настоящим. Раньше произведения искусства создавались и оценивались с большей страстью. Люди решительно избирали то или иное направление, принимали ту или иную сторону. Во всем присутствовало больше энтузиазма. Сейчас, полагаю, это сменилось непостоянством в выборе и чувством пресыщения. Люди в целом стали более равнодушными. Я тебе уже писал, что, на мой взгляд, после Милле начал ощущаться серьезный спад, словно высшая точка развития была пройдена и ей на смену пришла пора упадка.

Это относится ко всему и ко всем.

Я до сих пор доволен, что смог увидеть коллекцию рисунков Милле в Отеле Друо[189].

Сейчас ты уже в Нюэнене.

Как бы мне хотелось, брат, чтобы у меня не было причин не приезжать туда! Я с удовольствием прошелся бы вместе с тобой по старому сельскому кладбищу или заглянул бы к ткачу. Но сейчас это невозможно. Почему же? Ах, да потому, что я знаю, что из-за царящих там настроений меня посчитают возмутителем спокойствия.

Повторю, Тео: я решительно ничего не понимаю и считаю, что это слишком, когда вы с отцом чувствуете себя неловко, прогуливаясь в моем обществе. Я же продолжу держаться на расстоянии, даже если мое сердце жаждет единения. По крайней мере, учитывая, что я не могу отказаться от редких минут общения с тобой или с папой – исключительно по причине наших нерушимых связей, а не из-за каких-то задних мыслей, – мне бы хотелось, чтобы впредь при встрече мы больше никогда не возвращались к общепринятым правилам или к моей манере одеваться. Ты сам видишь: вместо того чтобы наставлять меня на путь истинный, подобные разговоры заставляют меня еще больше отступать от него. Не позволим же каким-то общепринятым нормам вызвать полное охлаждение между нами. То единственное светлое время, когда мы встречаемся раз в год, не должно быть ничем омрачено.

До свидания.

Что до работы, у меня нет сомнений. Ты читал книгу «Фромон-младший и Рислер-старший», не так ли? Разумеется, я не сравниваю тебя с Фромоном-младшим, однако в Рислере-старшем вижу определенное сходство с собой: он так же погружен в свое дело, в нем чувствуется та же решимость в работе, несмотря на то что он, между прочим, «bonhomme»[190] и довольно беспечный и недальновидный человек; его потребности также невелики, и поэтому он не стал ничего менять в укладе своей жизни, когда разбогател.

В том, что касается работы, все мои мысли настолько упорядочены, настолько определенны, что будет разумно, если ты согласишься с тем, что я тебе скажу: позволь мне работать так, как я работал до сих пор, мои рисунки станут даже лучше, если наши позиции будут совпадать; но из-за того, что мои достижения отчасти зависят от моих затрат и издержек, а не только от приложенных усилий, будь настолько щедр в том, что касается денег, насколько возможно, и если тебе представится шанс найти помощь на стороне, не упускай его. Эти несколько строк содержат все, что я хотел сказать.

То, как я себя вел перед тем, как покинуть Гупиля, не должно ввести тебя в заблуждение относительно моего истинного характера. Если бы тогда мое занятие значило для меня столько же, сколько сейчас значит искусство, то я бы действовал более решительно. В ту пору я не был уверен в том, что это мое призвание, и потому вел себя довольно пассивно. Тогда меня спросили: «Не хотите ли вы нас покинуть?» На что я ответил: «Вы полагаете, что мне здесь не место? Значит, я ухожу». И не более того. В то время молчания было больше, чем разговоров.

Если бы со мной обошлись иначе, сказав: «Мы не понимаем, почему вы поступаете так в тех и этих обстоятельствах, объясните нам?», все могло бы сложиться по-другому.

Говорю тебе, брат: сдержанность не всегда встречает понимание. Пожалуй, это очень плохо. Полагаю, сейчас, когда я занимаюсь тем, чем занимаюсь, дела обстоят лучше, однако причины моего ухода от Гупиля не были связаны с манерой одеваться. По крайней мере, для меня.

Тогда у меня созрела мысль или даже целый план – заполучить должность в новом лондонском филиале, где я бы мог продавать картины; но во-первых, я не считал себя достойным ее, а во-вторых, она не вызывала у меня большого интереса. Я бы с удовольствием остался в фирме, если бы мне досталась должность, не предполагавшая постоянных разговоров с посетителями.

Короче говоря, если бы меня тогда спросили: «Вам нравится это дело?», я ответил бы: «Да, конечно». – «Хотели бы вы здесь остаться?» – «Да, если вы полагаете, что я стою тех денег, которые мне платят, и не считаете, что я могу стать обузой или принести убытки». И тогда, если бы я попросил должность в типографии или ту, что в Лондоне, на несколько иных условиях, то, не сомневаюсь, получил бы ее.

Однако меня ни о чем не спросили, сказав при этом: «Vous êtes un employe honnête et actif mais vous donnez un exemple mauvais pour les autres»[191]. И я ничего не ответил, не желая, чтобы это повлияло на их решение оставить или уволить меня.