Винсент Гог – Птица в клетке. Письма 1872–1883 годов (страница 85)

Раньше меня очень беспокоило то, что я не делаю успехов при работе с цветом, а сейчас появилась надежда. Посмотрим, что выйдет. Теперь ты понимаешь, что я с нетерпением жду твоего приезда, ведь если ты заметишь изменения, это развеет мои сомнения в правильности выбранного пути. Я не решаюсь довериться собственному глазу при оценке своих работ.

Например, те два этюда, которые я написал во время дождя, – илистая дорога с маленькой человеческой фигуркой – кажутся мне полной противоположностью некоторых других моих работ: при взгляде на них я вновь чувствую тоскливую атмосферу дождливого дня, а в фигурке, хотя это всего лишь несколько пятен краски, есть определенная жизненная энергия, что достигается не за счет точности рисунка – как такового рисунка там нет. Я имею в виду, что, на мой взгляд, в этих этюдах присутствует некая таинственность, которую ощущаешь, если смотреть на природу полуприкрытыми глазами, сквозь ресницы, из-за чего формы упрощаются, превращаясь в цветные пятна.

Со временем нам все станет ясно, а пока я нахожу, что некоторые мои этюды отличаются от остальных по цвету и тону.

В последнее время я порой вспоминаю рассказ, который прочел в одном английском журнале, – о художнике, который подорвал здоровье в трудное для него время и отправился в глушь, на торфяные болота, и там, созерцая унылые пейзажи, вновь стал собой и начал писать природу так, как чувствовал и видел ее. В рассказе все описано очень верно, – очевидно, автор разбирается в искусстве. Эта история поразила меня, и время от времени я мысленно возвращаюсь к ней.

Короче говоря, надеюсь, что мы вскоре сможем вновь все обсудить и сделать выводы. Напиши поскорее, если будет возможность. Разумеется, чем быстрее ты сможешь выслать какие-нибудь деньги, тем больше я буду рад.

Мысленно жму руку.

Невольно, без видимой причины, хочу добавить кое-что к этому письму: мне в голову пришла одна простая мысль.

Я не только поздно начал заниматься рисованием, но к тому же не имею оснований рассчитывать на то, что проживу очень долго. Когда я думаю об этом хладнокровно и расчетливо – словно планируя или оценивая что-то, – то понимаю, что не смогу узнать ничего определенного, такова уж природа вещей.

Однако, сравнивая различных людей, жизненный путь которых нам известен, или проводя аналогию с теми, с кем мы видим некое сходство, все же можно прийти к небезосновательным выводам.

Относительно того, много ли времени у меня осталось для работы, думаю, что не сильно ошибусь, предположив, что мое тело точно продержится как минимум еще несколько лет – от шести до десяти. Я беру на себя смелость предположить это, quand bien même[188] сейчас нет никаких причин говорить о «минимуме».

Это время, на которое я С УВЕРЕННОСТЬЮ могу рассчитывать, по поводу остального нет смысла рассуждать, ибо я не могу сам определять свою судьбу, тем более что она зависит от этих первых десяти лет – последует за ними что-то или нет. Если человек изнуряет себя лишениями и тяжелой работой в эти годы, то не перешагнет сорокалетнего рубежа; если он достаточно хорошо сохранился, чтобы противостоять напастям, сопровождающим человеческую жизнь, проходя через более или менее сложные физические испытания, то в сорок–пятьдесят он вновь войдет в относительно спокойные воды.

Но речь сейчас не о том, чтобы рассчитать это, а, как сказано выше, о том, что следует составить план на ближайшие пять–десять лет.

Я не намерен беречь себя, избегая волнений и трудностей; долго ли, коротко ли я проживу – мне безразлично. К тому же я несведущ в вопросах своего физического здоровья, в отличие, например, от того же врача. Так что я продолжу жить в неведении, но одну вещь буду знать наверняка: за несколько лет я должен закончить определенную работу. Я не буду слишком подгонять себя, потому что от спешки мало проку, но я должен ПРОДОЛЖАТЬ работать, сохраняя полное спокойствие и безмятежность, как можно более регулярно и сосредоточенно, как можно более четко. Мир касается меня лишь настолько, насколько я чувствую себя виноватым и в долгу перед ним, потому что до тридцати лет я бродил по этой земле и в благодарность хочу оставить по себе память в форме рисунков или картин, созданных не для того, чтобы угодить поклонникам того или иного направления, а для того, чтобы выразить в них искреннее человеческое чувство. Итак, творчество – вот моя цель, и когда я сосредоточиваюсь на этой мысли, все остальное, то, чем я занимаюсь или откладываю до лучших времен, упрощается до такой степени, что хаос уступает место порядку, и все, что я делаю, подчиняется единому порыву. Сейчас моя работа идет медленно, поэтому тем более не стоит тратить время впустую.

Гийом Регаме, по-моему, был одним из тех, кто не добился особой славы (как ты знаешь, есть два Регаме: Ф. Регаме – его брат, пишет картины на японские сюжеты), но его личность все-таки вызывает у меня уважение. Когда он умер, ему было всего 38 лет, и шесть-семь из них он (за редким исключением) посвятил именно рисункам в совершенно особенном стиле, созданным тогда, когда ему было физически тяжело заниматься этой работой. Он один из многих – очень хороший мастер в череде многих славных мастеров. Я упомянул его не для того, чтобы сравниться с ним – я не так хорош, как он, – но для того, чтобы привести пример самообладания и силы воли, которые в трудную минуту указали путь художнику и помогли найти равновесие при создании прекрасных произведений.

Таким я вижу и себя – мне нужно в течение нескольких лет создать то, во что я вложу сердце и душу, и мне поможет в этом сила воли. Если мне суждено прожить дольше, tant mieux, но я не думаю об этом. За оставшиеся годы НУЖНО ЧТО-ТО СОЗДАТЬ, и именно с этой мыслью я строю планы дальнейшей работы. Теперь ты лучше понимаешь, почему я хочу приложить максимум усилий. Одновременно с этим я решительно настроен использовать более простые средства. И возможно, ты поймешь, что я не воспринимаю свои этюды как отдельные произведения, но всегда рассматриваю их как часть целой картины.

Дорогой брат,

придя домой, я прежде всего ощутил потребность попросить тебя кое о чем – уверен, это необходимо просто потому, что ты увидишь, как совпадают наши намерения. Вот эта просьба: не подгоняй меня там, где нам не удалось разобраться в этот раз. Ведь мне потребуется некоторое время, чтобы принять решение. Что до моей холодности по отношению к папе, хочу поведать тебе одну историю, раз уж ты об этом заговорил.

Около года назад папа приехал в Гаагу – впервые после того, как я покинул наш дом, ища покоя, которого у меня там не было. Разумеется, я уже тогда был с Христиной и сказал ему: «Папа, я никого не виню в том, что мое поведение выглядит скандальным, но с учетом общепринятых норм будет лучше, если я сам стану избегать тех, кто, по моему мнению, стыдится меня.

Вы прекрасно понимаете, что я не хочу усложнять вам жизнь, и, пока у меня все не устроится и я не добьюсь успехов, не будет ли лучше, если я не стану вас навещать?» Если бы папа ответил что-то вроде: «Нет, не преувеличивай», мое отношение к нему было бы более теплым, но его ответ прозвучал как нечто среднее между «да» и «нет»: «Ах, поступай как знаешь».

Итак, понимая, что они более или менее стыдятся меня, и памятуя о твоих рассказах, я не вел регулярной переписки с папой, да и он писал мне нечасто, к тому же ни мои, ни его послания были не особенно задушевными. Это должно остаться между нами, я привожу этот пример для объяснения, а не для того, чтобы ты делал выводы. Вместо того чтобы навязывать себя и хвататься за руку того, кто протягивает нам лишь палец, нужно пренебречь рукой, которая была нам предложена не полностью и не от чистого сердца. То есть по собственной воле покинуть то место, где тебя не выносят.

Был я прав или нет – откуда мне знать? Между мной и тобой существует связь, которая со временем может только окрепнуть, если мы будем усердны в делах своих, и эта связь – искусство, и я питаю надежду, что мы сохраним взаимопонимание, несмотря ни на что.

Я опасаюсь, что сказал тебе насчет работы то, что стоило сформулировать иначе, и у меня появилось смутное чувство, что я тебя расстроил, так как перед самым отъездом у нас что-то не заладилось.

Надеюсь, все разрешится само собой.

По поводу работы: с тех пор как я обратил внимание на ограниченность художественных средств, она отчетливо видна мне во всем. Я бы обеспокоился (я подмечал это среди прочего в первых работах многих симпатичных мне художников), если бы не считал это естественным следствием усилий, которые приходится прилагать для преодоления первых трудностей. И, оглядываясь на последние годы, я вижу, сколько преград стояло на моем пути. Когда я преодолею все эти трудности, в моем творчестве, надеюсь, настанет новая пора.

Эта ошибка настолько распространена и исправить ее настолько необходимо, что нам следует незамедлительно принять меры, которые позволят со временем спокойно трудиться. Итак, придется поработать над этим, иначе все останется таким, как раньше. Мое состояние соответствует моей работе, и ты должен это в определенной мере учитывать. Я не понял, считаешь ли ты, что мне нужно повидаться с такими художниками, как, например, Херкомер, Грин или Смолл, сейчас, или подождать с этим до тех пор, пока я и мои работы не придут в более спокойное и уравновешенное состояние. Я бы предпочел последнее. Возможно, мое мнение на этот счет вскоре изменится, однако сейчас мне не хотелось бы погружаться в запутанные лондонские дела. Насчет того, что ты говорил перед отъездом о моей манере одеваться и т. д. – надеюсь, ты не забыл, о чем я, – я нахожу это небольшим преувеличением. Если бы твое замечание было справедливо, я первым признал бы свою ошибку, однако мне кажется, что это все отголоски старого скандала, которые идут скорее из прошлого, чем из настоящего, и не имеют ничего общего с действительностью, кроме тех случаев, когда я работаю в мастерской или вне ее.