Винсент Гог – Птица в клетке. Письма 1872–1883 годов (страница 82)

Еще раз кланяюсь тебе, Тео, всего хорошего.

Напиши поскорее. Я закажу фотографии, ведь мы должны быть всегда на шаг впереди при общении с такими, как Бюго и К^о; мне нужно хотя бы немного зарабатывать, чтобы создавать что-нибудь новое и вновь писать картины, потому что сейчас мне хочется именно этого.

У Мауве случилась размолвка не только со мной, но, к примеру, и с Зилькеном. Я лишь недавно познакомился с его гравюрами и только что видел снимки его рисунков у фотографа. Оставляя в стороне наши с ним отношения, я решительно не понимаю, что Мауве имеет против Зилькена. Его рисунки прекрасны, и в них нет никаких недостатков, это все капризы Мауве.

И наконец, я считаю, что со стороны К. М.[181] было довольно невежливо не прислать ни строчки в ответ на мое письмо, притом что я потратил немало усилий на два наброска предполагаемых рисунков.

Таким же неучтивым я нахожу поведение Терстеха, который, несмотря на мои попытки растопить лед между нами, так и не навестил меня. Разговоры о том, что он очень занят, – просто чепуха, потому что дело не в этом: за целый год мог бы найти время и зайти ко мне.

Добавлю еще полстраницы, чтобы рассказать о Брабанте. Среди фигур, нарисованных мной там, встречается несколько особенных типажей из народа, которые многим могут показаться ветхозаветными не только по внешнему виду, но и по той манере, в которой они изображены: например, землекоп, которого скорее можно встретить на резных деревянных скамейках готических церквей, чем на современных рисунках. Я очень часто вспоминаю о брабантских фигурах, потому что отношусь к ним с чрезвычайной теплотой.

Я очень хотел бы нарисовать вот кого – мне кажется, я смогу сделать это, если модель будет терпеливо позировать: папу на тропинке посреди заболоченного поля; четкая фигура с присущими ей характерными особенностями и, как я уже говорил, поле в коричневых тонах, через которое пролегает узкая белая песочная тропа, а также небо, прорисованное ровно и со страстью.

Кроме того, я хотел бы изобразить маму, например в осеннем антураже или на фоне живой изгороди с засохшими листьями и чтобы она при этом держала папу под руку.

Мне хотелось бы иметь фигуру папы к тому времени, когда я приступлю к работе над сельскими похоронами: я собираюсь непременно сделать это, хотя от меня потребуются немалые усилия.

Если забыть о не относящихся к делу разногласиях во взглядах на религию, то фигура бедного сельского пастора для меня – одна из самых привлекательных среди всех, которые существуют, и я буду не я, если однажды не возьмусь за нее.

Когда ты приедешь, нужно будет обсудить, как устроить мою поездку в Брабант. Увидев мои рисунки, например обитателей богадельни, ты поймешь, каков мой замысел и какого эффекта я стремлюсь добиться.

Моя цель – создание вещей, которые будут понятны не всем: для отображения истинной сути фигуры я буду изображать ее в упрощенном виде и намеренно игнорировать детали, которые на самом деле не имеют отношения к ее характеру и выглядят случайными. Например, это будет не портрет папы, а скорее образ бедного сельского священника, который навещает больного. То же самое – с парой, двумя людьми, стоящими рука об руку у живой изгороди: если мои надежды оправдаются и родители согласятся позировать мне, то, скорее всего, это будет не их портрет, а образ мужчины и женщины, которые вместе состарились и сохранили любовь и верность. Только нужно будет объяснить им серьезность моего замысла, ибо сами они вряд ли поймут его, заметив отсутствие явного сходства с собой.

Если все устроится, нужно будет подготовить их к тому, что придется позировать мне так, как я попрошу, ничего не меняя. Ну что же, все должно пройти гладко, и я работаю не настолько медленно, чтобы это доставило им неудобство. Что до меня, то я мечтаю это сделать. Идея упрощать фигуры чрезвычайно захватила меня. Как бы то ни было, ты найдешь похожие вещи среди тех, что я тебе покажу, и сам все увидишь. Если я отправлюсь в Брабант, то уж точно не ради того, чтобы попутешествовать или развеяться: это будет чрезвычайно короткая поездка, во время которой я буду усердно трудиться. Кстати, о выразительности фигур: чем дальше, тем больше я убеждаюсь, что она заключается не в чертах лица, а во внешности в целом. Мало что вызывает у меня такое же отвращение, как большинство лиц, нарисованных в академической манере. Мне гораздо приятнее видеть «Ночь» Микеланджело, «Пьяницу» Домье, «Землекопов» Милле, его же большую гравюру на дереве «Пастушка» или старую лошадь на картине Мауве и т. д.

Дорогой Тео,

благодарю тебя за письмо и то, что к нему прилагалось. Тем не менее я не могу побороть печаль, которую вызвали во мне твои слова: «Я не хочу давать тебе ложных надежд на будущее». Если ты говоришь о финансовой стороне дела, я не стану огорчаться, но если ты имеешь в виду мою работу, то не знаю, чем я это заслужил. Тем более сейчас я могу тебе выслать обещанные ранее фотографии моих последних рисунков, которые я все не мог забрать, потому что был на мели.

Я не понимаю, что означают для тебя эти слова, да и как мне понять, ведь твое письмо так коротко, – но оно нанесло мне неожиданный укол в сердце.

Мне бы хотелось знать, как так вышло? Тебе показалось, что я не делаю успехов?

Что касается финансовых вопросов, то, если помнишь, много месяцев тому назад ты предупредил меня, что грядут сложные времена, и я ответил: «Хорошо, это отличный повод для нас обоих приложить как можно больше усилий: ты будешь присылать мне такую сумму, без которой я никак не могу обойтись, а я постараюсь преуспеть настолько, чтобы мы смогли предложить мои работы в качестве иллюстраций». С тех пор я начал рисовать всевозможные крупные композиции с более выраженным сюжетом, чем в этюдах с отдельными фигурами.

И сейчас я готов отправить свои первые фотографии, чтобы ты мог при случае кому-нибудь показать их, но это совпало с твоим заявлением: «Я не хочу давать тебе ложных надежд на будущее». В чем именно???

Я несколько обеспокоен этим, будь добр, ответь мне поскорее. Итак, фотографии: как ты видишь, это «Сеятель», «Уборка картофеля», «Резчики торфа». Но у меня есть и другие рисунки: «Песчаный карьер», «Сжигание сорняков», «Свалка», «Уборка картофеля» с одной-единственной фигурой, «Погрузка угля»; на этой неделе я работал в Схевенингене над «Починкой сетей» (с изображением жен рыбаков из Схевенингена). А также над двумя большими композициями с рабочими в дюнах (одну я показал Терстеху), которые я очень хотел бы довести до конца, хотя для этого потребуется немало усилий.

Длинные ряды землекопов – бедняки, привлеченные к работе городскими властями, – перед участком земли в дюнах, который нужно перекопать. Но нарисовать это чрезвычайно сложно.

Ты поймешь мой замысел, если посмотришь на «Резчиков торфа». Я бы не впадал в такое уныние, брат, если бы ты не написал то, что меня очень обеспокоило. Ты пишешь: «Давай надеяться на лучшее будущее».

Видишь ли, по-моему, нам надо обратить свое внимание вот на что: нужно не просто питать надежду на лучшее будущее, а делать что-нибудь в настоящем.

Мои действия настолько зависят от твоих, что, если ты урежешь посылаемые мне средства, я не смогу продолжать работать, и мое положение станет отчаянным.

Именно потому, что я ощущал в себе надежду на лучшее будущее, я продолжал вкладывать всю свою душу в работу В НАСТОЯЩЕМ, хотя мне приходилось постоянно, из недели в неделю, урезать расходы на пропитание и одежду, ведь я верил, что грядущее принесет заслуженную награду за труды. Передо мной стояла задача: отправиться в Схевенинген для занятий живописью. Я думал: «Ну давай же, поднажми», но теперь жалею, что затеял это дело, старина, ибо оно потребует новых расходов, а денег у меня нет. В прошедшие недели – многие и многие недели и месяцы – мои расходы с каждым разом немного увеличивались, и это не позволяло мне держаться на плаву, хотя я без роздыха трудился, был осторожен и экономил. Поэтому, когда ты присылаешь мне деньги, мне не просто нужно растянуть их на треть месяца, но и тотчас же оплатить долги, так что с первого же дня из десяти со средствами становится очень туго. Кроме того, Христина все еще кормит грудью, а ребенок полон сил и растет, но у нее часто пропадает молоко.

Порой на меня накатывает слабость из-за пустого желудка, когда я бываю в дюнах или где-нибудь еще.

У нас у всех прохудились и требовали починки башмаки, и произошли прочие petites misères[182], из-за которых у людей обычно появляются морщины на лице. Как бы то ни было, Тео, это не страшно, пока я могу думать: «Все наладится, просто продолжай трудиться». Однако твои слова: «Я не хочу давать тебе ложных надежд на будущее» – стали для меня «the hair that breaks the camels back at last»[183]. Ноша мгновенно становится непосильной, и одной тростинки достаточно, чтобы животное подкосилось и рухнуло на землю.

Но что поделаешь! В Схевенингене я уже дважды виделся и говорил с Бломмерсом, он посмотрел несколько моих работ и попросил как-нибудь навестить его.

Там же я выполнил несколько этюдов маслом: фрагмент моря, картофельное поле, другое поле, на котором чинят рыболовные сети; по возвращении домой я написал этюд, где мужчина на картофельном поле занимается посадкой капусты между картофельными грядками, кроме того, сейчас я работаю над сюжетом, который там назвали бы «латанием сетей». Но я чувствую, что у меня пропало желание этим всем заниматься, – мне не хватает ощущения твердой почвы под ногами. Пойми, когда ты говоришь мне: «Уповай на будущее», для меня это звучит так, будто у тебя самого не осталось никаких надежд на мой счет. Это так? Я ничего не могу поделать и волнуюсь так, что мне становится дурно, и мне хотелось бы, чтобы ты приехал сюда.