Винсент Гог – Птица в клетке. Письма 1872–1883 годов (страница 78)

Песчаный карьер попался мне на глаза во время одной такой прогулки, но в тот раз ван дер Вееле почти не обратил на него внимания, и на следующий день я отправился туда один. Я нарисовал карьер со столькими фигурами потому, что там порой и вправду трудится много народу, например когда зимой и осенью городские власти предоставляют работу тем, кто ее не имеет. И в такие времена там удивительно приятно находиться.

За последнее время у меня было несколько отличных моделей: великолепный косарь – замечательный деревенский мальчишка, чем-то похожий на фигуры Милле, – а также мужчина с тачкой. Голову его, как Вы, вероятно, помните, я уже рисовал, но тогда он был в выходном костюме и с парадной повязкой на слепом глазу.

Теперь же он предстает в своей обычной одежде, и сложно поверить в то, что для этих двух рисунков позировал один и тот же человек.

Размер этих четырех больших рисунков – 1 метр на 50 сантиметров.

Я доволен, что использовал коричневое паспарту с очень глубоким черным внутренним ободком. Благодаря этому многие оттенки черного кажутся серыми, тогда как на белом паспарту они казались бы слишком черными, и в целом рисунок производит впечатление более светлого.

Черт возьми! Как бы мне хотелось, чтобы Вы наконец их увидели! Не потому, что я нахожу их удачными: мне хотелось бы узнать, что́ Вы думаете о них, так как я сам пока не вполне доволен ими. На мой взгляд, это еще не совсем рисунки фигур, хотя в общем они являются таковыми, но мне хотелось бы изобразить действия и структуру еще более угловато и грубо.

Вы пишете о своем ощущении, словно Вы наконец идете по прямой дороге, а не окольными путями и тропами, и я рад за Вас. Я сам испытываю схожее чувство, потому что на протяжении всего прошедшего года еще усерднее, чем раньше, работал над изображением фигуры.

Если Вы верите в то, что у меня есть глаза и я способен видеть, то будьте уверены, что в Ваших фигурах есть определенное настроение; Вы делаете все здраво и отважно, не сомневайтесь в себе, если речь идет об этом: именно когда мы отбрасываем все сомнения, то способны проявлять решительность в работе.

Считаю, что Ваши этюды голов слепцов великолепны.

Хочу еще рассказать о карандашах фирмы «Фабер», которые я недавно нашел. Вот толщина поперечного сечения [см. иллюстрацию].

Они мягкие и лучше по качеству, чем плотницкие карандаши, у них великолепный черный цвет, и их удобно использовать для больших этюдов.

Я нарисовал ими швею на серой бумаге sans fin – эффект такой же, как от литографского карандаша. Карандаши изготовлены из мягкой древесины, покрашенной в зеленый цвет, стоят 20 центов за штуку.

Пока не забыл: хотел попросить Вас одолжить мне свои выпуски «Harper’s magazine» – я хочу прочитать статьи о Нидерландах, иллюстрированные Боутоном и Эбби. Я пошлю Вам бандероль с отдельными старыми номерами, которые имеются у меня, где есть иллюстрации Ховарда Пила и т. д., чтобы Вы посмотрели их на досуге. Кроме того, я приложу к ним «Историю одного крестьянина» Эркман-Шатриана, иллюстрированную Шулером, а также несколько иллюстраций Грина, которые, если помните, я обещал Вам ранее. Если у Вас есть еще какие-нибудь дубликаты, добавьте их к «Harper‘s» (его номера я хотел бы одолжить недели на две, чтобы успеть прочитать) и книжечку Золя о Мане, если Вы ее уже закончили.

Страница письма 354

Я очень огорчен тем, что Ваше здоровье все еще не в порядке, но все же думаю, что успехи в рисунке подействуют благотворнее всех этих ванн, или что там предлагают в Содене. Полагаю, покинув свою мастерскую, Вы тотчас захотите вернуться обратно. Я помню, как ужасно тосковал Мауве во время своей поездки в похожее «конвейерное» заведение, если так можно выразиться.

Как Вам известно, я очень скептично отношусь к подобным вещам и согласен с Брезигом из «Сухих цветов» Рейтера – вышеназванный авторитет называет это, если не ошибаюсь, «водными художествами».

Как прекрасно пишет Фриц Рейтер!

Полагаю, ему бы понравилось творчество Эркман-Шатриана.

Сообщаю, что на днях мне удалось заполучить великолепную старую накидку, которую носят жительницы Схевенингена, а также чепец, но он не такой красивый. А еще у меня появится шкиперская куртка со стоячим воротником и короткими рукавами. Мне не терпится увидеть Ваш рисунок углем; возможно, когда приедет мой брат (точно не знаю когда), я отправлюсь с ним в Брабант и тогда, будучи проездом в Утрехте, загляну к Вам. Вероятно, если получится, я приеду и просто так, потому что очень хочу увидеть этот рисунок.

А Вы обязательно устройте все так, чтобы вновь приехать в Гаагу – по крайней мере, на свадьбу, о которой когда-то упоминали. Если мне и дальше будет везти с моделями, как в последнее время, то этим летом я непременно сделаю несколько больших рисунков.

Пока я хочу доработать рисунки, выполненные в последнее время, чтобы к приезду брата довести их до надлежащего уровня.

В «Harper’s Weekly» мне попалась одна очень реалистичная вещь по картине Смедли: черная мужская фигура на белой песчаной дороге. Автор назвал ее «Прошлое поколение»: возможно, это священник, и у меня создалось впечатление, что мой дед на самом деле был таким. Жаль, что не я это нарисовал. В том же выпуске можно найти вещь по картине Эбби: две девушки ловят рыбу на берегу, поросшем ивами с подрезанными ветвями. Обе эти работы из «Harper’s» названы в рецензии на одну из выставок всего лишь набросками.

Хотел набросать для Вас пару своих рисунков, но не хватает времени.

Я попросил разрешить мне рисовать в местной богадельне, но вновь получил отказ. Ладно, в окрестных селах таких заведений еще больше, но здесь я знал людей, которые могли бы подойти в качестве моделей. Я побывал там заранее, чтобы осмотреться, и увидел садовника у старой кривой яблони, что выглядело очень натуралистично.

Пришла моя модель. До свидания, пришлите «Harper’s», если сможете. Жму руку.

Дорогой Тео,

меня немало порадовали твое письмо и то, что к нему прилагалось, а также твое намерение вновь писать более подробно. Надеюсь, ты в деталях опишешь мне [выставку] «Сто шедевров», которая наверняка произвела на тебя неизгладимое впечатление. Подумать только, в свое время было лишь несколько выдающихся личностей – Милле, Коро, Добиньи и др., – характер, цели и талант которых казались публике подозрительными, о которых ходили совершенно нелепые слухи и на которых смотрели примерно так, как деревенский полицейский смотрит на бездомную лохматую собаку или на бродягу без документов; но время не стоит на месте, и вот появляются «Сто шедевров», а если и ста мало, то они будут innombrable[167]. Что до судьбы тех «полицейских», то они не оставили после себя почти ничего, кроме нескольких протоколов, которые нынче кажутся некоей диковиной. И все же я полагаю, что история великих людей полна трагизма – даже если на их жизненном пути встречаются не только «полицейские», – потому что в большинстве случаев слава приходит к авторам после смерти, при жизни же им приходится бороться за существование, преодолевая враждебность и трудности. И потому, когда я слышу, что заслуги того или иного мастера получили всеобщее признание, передо мной всегда встают молчаливые, немного угрюмые образы тех, у кого почти не было друзей, и в своей простоте они кажутся мне еще более великими и трагичными.

Есть одна гравюра Легро – «Карлейль в своем кабинете», которую я часто вспоминаю, когда хочу представить Милле или кого-нибудь другого таким, как он был на самом деле.

Когда я узнаю о выставке работ того или иного художника, на ум часто приходит высказывание Виктора Гюго об Эсхиле: «On tua l’homme, puis on dit 'élévons pour Aeschyle une statue en bronze'»[168]. Поэтому я не придаю большого значения «la statue en bronze»[169]. Не из-за того, что считаю бесполезным признание публики, а из-за этой задней мысли: «Они же убили человека!» Эсхил был лишь изгнан, однако, как часто бывает, это изгнание приравнивалось к смертному приговору.

Тео, когда ты приедешь и посетишь мою мастерскую, я покажу тебе кое-что – ты вряд ли увидишь где-нибудь еще такие вещи в непосредственной близости друг от друга.

Я продемонстрирую тебе подборку, которую можно назвать «Гравюры на дереве – сто шедевров», работы тех, чьи имена незнакомы большинству ценителей искусства. Кому известен Бакман? Кто знает братьев Грин? Кто видел рисунки Регаме? Не многие. Когда рассматриваешь все это вместе, тебя поражают уверенность линий, индивидуальность, серьезность восприятия, глубокое понимание и манера воспроизведения обыденных фигур и повседневных сцен, происходящих на улице, на рынке, в госпитале или в приюте.

В прошлом году в моей коллекции уже были подобные работы, но то, что я нашел с тех пор, превзошло мои самые смелые ожидания.

Кстати, давай договоримся, что по приезде ты проведешь немало времени в моей мастерской?

С тех пор как я послал тебе свое последнее письмо, я постоянно работал над «Уборкой картофеля». Кроме того, я начал вторую вещь на эту же тему, но с одинокой фигурой старика.

Еще я работаю над сеятелем на большом вспаханном поле, который, по-моему, выходит лучше других сеятелей, которых я пытался рисовать. Сначала я сделал не менее шести этюдов самой фигуры, а теперь разместил его в пространстве, включив в настоящий рисунок, и при этом добросовестно проработал поле и небо.