Винсент Гог – Птица в клетке. Письма 1872–1883 годов (страница 77)

И я решил напомнить тебе, что папа – пожилой человек, что он глубоко привязан к тебе, и, полагаю, если у него не будет выбора, он примирится с твоими взглядами, даже если они будут идти вразрез с его собственными взглядами, но для него будет невыносимо, если вы разорвете отношения или сведете общение к минимуму.

Я стараюсь быть человечным и хотел взять назад свои следующие слова: «Рассуждая подобным образом, они показали, что недостойны твоего доверия, и, на мой взгляд, тебе не стоит делиться с ними своими переживаниями», – или что-то вроде этого, не помню точно, что я написал тогда. Пойми меня правильно, я это делаю не потому, что согласен со сказанным ими, а потому, что, на мой взгляд, не стоит принимать это слишком близко к сердцу и ввязываться в бой, пока сказанное остается лишь словами.

Полагаю, разумнее не относиться к их заявлениям слишком серьезно и пресечь конфликт, сказав нечто вроде: «Будущее представляется вам в довольно мрачном свете» и «Вы не можете требовать от меня, чтобы я жил так, будто конец света близок».

Как бы то ни было, мне кажется, что папа объят меланхолией, вероятно, он беспокоится о тебе и рисует у себя в голове безрадостные картины, но, повторю, в его письме нет ни одного прямого намека на это, и во время визита ко мне он ни единым словом не обмолвился на эту тему. Однако его молчание тоже выглядит довольно странно. Как бы то ни было, я тоже неплохо знаю папу и подметил в нем признаки хандры.

Если ты хочешь это исправить, напиши ему письмо, беззаботное и веселое, и упомяни о своем приезде к ним этим летом так, будто ты вскоре вновь навестишь их (даже если ты сам еще не выбрал дату поездки).

Вероятно, очень вероятно, папа сам осознал, что зашел слишком далеко, полагаю, он обеспокоен тем, как ты все это воспринял, или боится, что ты не приедешь.

Разумеется, истинное положение вещей мне неизвестно, остается лишь гадать, просто я думаю, что отец уже немолод и заслуживает того, чтобы его время от времени подбадривали.

Как тебе известно, я думаю, что ты должен хранить верность своей даме; нет и речи о том, чтобы я сказал что-либо другое на этот счет, но будь великодушен и не сердись на папу, даже если он заблуждается. Я имею в виду, что не стоит упоминать в разговоре с ним его ошибочные взгляды, если он не затронет эту тему, возможно, он сам изменит свое мнение.

И пара слов о работе.

Сегодня я запросил разрешение делать наброски в богадельне – в мужском и женском отделениях, а также в саду. Нынче я побывал там. Я зарисовал то, что видел из окна: престарелого садовника у искривленной яблони и мастерскую местного плотника, где я выпил чаю вместе с двумя подопечными этого заведения.

В мужское отделение я могу приходить в качестве посетителя. Все было очень реалистичным, невыразимо настоящим.

Там был малец с длинной тощей шеей в кресле-каталке – один из бесценных образов.

Мастерская плотника, с видом на прохладный, зеленый сад и с двумя старичками, очень похожа на фотографию Бингема с маленькой картины Мейсонье: на ней изображены два священника, которые сидят и выпивают. Скорей всего, ты понимаешь, что я имею в виду. Я не уверен, что мне дадут разрешение на постоянные визиты: пришлось запрашивать его у субдиакона, и мне предстоит вернуться за ответом.

Помимо этого, я пытаюсь нарисовать свалку. Как я уже писал, я надеялся заполучить настоящую верхнюю накидку, которую носят жители Схевенингена, так вот, теперь она у меня есть, и в придачу старый чепец, который, правда, не очень красив, но накидка великолепна, и я тотчас же начал использовать ее в работе. Я так же доволен ею, как в свое время зюйдвесткой.

А с наброском свалки я уже продвинулся настолько далеко, что мне более или менее удалось добиться эффекта, схожего с овчарней, когда внутреннее пространство противопоставляется внешнему – например, свет под темными навесами, – и, кроме того, начала выстраиваться и обретать форму группа женщин, опорожняющих свои мусорные ведра.

Теперь нужно изобразить снующие взад и вперед тележки, тряпичников с вилами для мусора и то, что происходит под навесами, но так, чтобы не потерять эффект игры света и тени в целом. Напротив, все это должно его подчеркнуть.

Полагаю, у тебя сложилось свое мнение о высказываниях папы, и я не поведал ничего нового, но так как ранее я сказал резкие слова, я хотел сообщить тебе, что они не доставили мне удовольствия, я сожалею о них и буду рад, если капелька добродушия позволит нам сохранить мир.

Этой зимой папа был настроен против моих отношений с Христиной так же, как и сейчас, однако прислал теплое женское пальто – «на всякий случай», – не уточняя, кому оно предназначается, но очевидно подразумевая, что «она может замерзнуть». Как видишь, в итоге он поступил правильно, и ради подобного я готов стерпеть три бочки слов в свой адрес.

Я и сам не принадлежу к числу тех идеальных людей, которые не ошибаются в выборе фраз, и не претендую на совершенство.

И потому я хотел бы обратить внимание на то, что мои отношения в любом случае вызывают у папы ГОРАЗДО БОЛЬШИЙ протест, чем твои, и, несмотря на это, прошедшей зимой ему в голову пришла примерно такая мысль: «Это скверная женщина, но она не должна мерзнуть». И в твоем случае, возможно, произойдет то же самое: «Эта бедная католичка все же не должна быть одинокой», или что-то вроде того. Так что не тревожься, сохраняй бодрость духа и успокой их.

До свидания, старина, мысленно жму руку.

Дружище Раппард,

как раз писал Вам письмо, когда почтальон принес долгожданную весточку от Вас. Рад, что работа над Вашим рисунком продвигается, я, кстати, не сомневался в успехе, потому что Вы отважно принялись за дело.

Итак, я начну с того, что признаю Ваши слова об английских рисовальщиках совершенно справедливыми и правильными. Я увидел это в Вашей работе – все как Вы говорили. И наши мнения в этом теперь совпадают.

В особенности я согласен с Вами насчет смелого контура.

Возьмем, к примеру, офорт Милле «Землекопы», любую гравюру Альбрехта Дюрера и в первую очередь большую гравюру на дереве Милле «Пастушка», сделанную им самим, и тогда становится ясно, что именно можно выразить подобным контуром.

В эту минуту мы испытываем чувство, которое Вы определили так: «Если бы я всегда шел своим путем, мне постоянно хотелось бы делать вот так». Отлично сказано, старина, как подобает мужчине.

Другой пример особенно смелого и энергичного рисунка – это, по-моему, картины Лейса, в частности декоративная серия для его столовой: «Прогулка по снегу», «Конькобежцы», «Прием», «Стол» и «Служанка». То же самое можно увидеть у де Гру и Домье.

Даже Израэльс, а время от времени – также Мауве и Марис не могут сдержаться и делают энергичный контур, но не так, как Лейс и Херкомер.

Однако, судя по их речам, они знать не хотят о контуре и в основном рассуждают о тоне и цвете. Тем не менее в нескольких рисунках углем Израэльс использует линии, напоминающие о Милле. Я, со своей стороны, откровенно заявляю: при всей своей любви и уважении к вышеназванным мастерам сожалею о том, что они – особенно Мауве и Марис – в разговорах с другими художниками уделяют недостаточно внимания результатам, которых можно добиться с помощью контура, и советуют рисовать осторожно и мягко.

Итак, в наши дни всеобщий интерес прикован к акварели, которая считается самым ярким выразительным средством, при этом графике, на мой взгляд, уделяется настолько мало внимания, что у некоторых она даже вызывает антипатию. В акварели, так сказать, отсутствует черный цвет, и это дает людям основание рассуждать о «тех черных вещах». Однако я не вижу необходимости посвящать этой теме целое письмо.

Спешу сообщить, что у меня на мольберте сейчас четыре рисунка: «Резчики торфа», «Песчаный карьер», «Свалка» и «Погрузка угля».

Сцену на свалке я зарисовал целых два раза: первый вариант стал слишком темным, чтобы над ним можно было работать и дальше.

При работе над «Свалкой» я почти не прибегал к скипидару и типографской краске и пока что использовал только уголь, литографский карандаш и автографические чернила. Кроме того, я воспользовался ими[166] в первом, слишком темном варианте, и результат превзошел все ожидания. Рисунок вышел черным, но в него вернулась некая свежесть, и теперь есть шанс возобновить работу над ним, хотя до нанесения типографской краски это не представлялось мне возможным.

Вернувшись от Вас, я начал усердно трудиться: ранее я часто выполнял этюды и не занимался композициями, поэтому, взявшись за последние, погрузился в это дело с головой. Не раз случалось так, что я приступал к работе в 4 утра. Ужасно хочется, чтобы Вы на них посмотрели, так как я не могу разобраться в том, что имел в виду ван дер Вееле – единственный человек, видевший их.

Ван дер Вееле отнесся к ним довольно благосклонно, но по поводу «Песчаного карьера» заметил, что на рисунке слишком много фигур и композиция получилась усложненной. Он сказал: «Послушайте, нарисуйте, к примеру, одного этого паренька с тачкой, на дамбе, на фоне вечернего ясного неба. Тогда получится прекрасная вещь, а сейчас она перегружена».

Тогда я показал ему рисунок Колдекотта «Брайтонская дорога» и спросил: «Вы действительно полагаете, что вводить много фигур в композицию, усложняя ее, совершенно недопустимо? Не принимая во внимание мой рисунок, просто скажите, что думаете об этой вещи?» – «Что ж, – ответил ван дер Вееле, – она мне тоже не по душе, но, – добавил он, – это мое личное мнение, и я могу говорить только за себя. Но это не то, что мне нравится, и не то, на что я хотел бы смотреть». Что ж, это рассуждение показалось мне относительно здравым, однако, как понимаете, ван дер Вееле не продемонстрировал особой осведомленности в том вопросе, который меня очень интересовал. Однако в целом он достойный человек, мы совершили несколько приятных прогулок, и он показал мне чертовски красивые вещи.