Винсент Гог – Птица в клетке. Письма 1872–1883 годов (страница 60)

Хочу обратить твое внимание на одну важную вещь. Есть ли возможность приобретать краски, холст, кисти и т. д. по фабричной цене? Сейчас я вынужден покупать в розницу. Ты знаком с Пайаром или кем-нибудь вроде него? Если да, то, полагаю, закупать краску в больших количествах будет значительно дешевле: например, белила, охру, сиену, и мы бы могли условиться о сумме. Разумеется, так было бы дешевле. Подумай об этом. Мастерство живописца зависит не от количества использованной краски, а от основательной проработки фона: когда нужно сделать небо ярким, хорошо бы не думать о том, что изведешь лишний тюбик с краской.

Иногда сюжет требует тонкого слоя краски, а иногда материал, сама природа вещей указывает на то, что следует писать густыми мазками. В мастерской Мауве, который пишет более экономно по сравнению с Я. Марисом и тем более – по сравнению с Милле и Жюлем Дюпре, стоят ящики из-под сигар, полные тюбиков с остатками краски, настолько же многочисленными, сколько бывает пустых бутылок по углам комнат во время вечеринки или ужина, описанного, например, у Золя. Словом, было бы замечательно, если бы в этом месяце представилась возможность получить чуть больше денег. Но если нет, значит нет. Буду работать над тем, над чем смогу. Ты справляешься о моем здоровье, но как обстоят дела с твоим? Полагаю, мое средство могло бы помочь и тебе: это свежий воздух и живопись. Я чувствую себя хорошо: устаю, но общее состояние скорее улучшается, чем ухудшается. Думаю, скромный образ жизни благоприятно сказывается на моем здоровье, но главное мое лекарство – это живопись. От всего сердца надеюсь, что на твою долю выпадет хоть немного счастья, и даже еще больше.

Мысленно жму руку, и верь мне.

Как видишь, в наброске марины присутствует нежный, светлый эффект, а в лесе – более серьезное, мрачное настроение. Я рад, что оба этих явления встречаются в жизни.

Дружище Раппард,

только что получил Ваше письмо, чему несказанно рад, и я так истосковался по нашим с Вами беседам, что отвечаю на него немедленно.

Вы спрашиваете меня: «Много ли у Вас произведений немцев?» Случилось так, что недавно в письме своему брату по поводу нарисованных мной фигур я написал примерно то же самое, что Вы говорите о Вотье и других немцах. Я рассказал ему, что побывал на выставке акварелей, многие из которых были написаны итальянцами. Мило, очень мило, и все же они оставили у меня ощущение пустоты, и я написал своему брату: «Старина, что за славная пора в искусстве, когда в Эльзасе образовался клуб художников, в который вошли Вотье, Кнаус, Юндт, Георг Сааль, ван Мейден и, главное, Брион, Анкер и Т. Шулер, которые создавали в основном рисунки и творчество которых, так сказать, объясняли и поддерживали другие представители искусства, а именно такие писатели, как Эркман-Шатриан и Ауэрбах». Да, разумеется, итальянцы искусны, но где их эмоции, человеческие чувства? Мне больше по вкусу серый набросок Лансона, на котором несколько тряпичников едят суп, пока снаружи идет дождь или снег, чем роскошные павлиньи перья итальянцев, которые, похоже, множатся с каждым днем, в то время как более здравомыслящие художники встречаются так же редко, как и всегда.

Серьезно, Раппард, я бы предпочел стать кельнером в гостиничном ресторане, чем изготавливать акварели, как некоторые итальянцы.

Я не говорю, что это относится к каждому из них, но Вы понимаете, как я оцениваю направление и тенденции, которым следует эта школа. Мои слова не означают, что я не отдаю должное многим из них, а именно тем, в чьем творчестве есть нечто от Гойи: например, Фортуни, Морелли, иногда даже Тапиро, Хейльбут, Дюэ. Лет десять или двенадцать назад, работая у Гупиля, я впервые увидел эти вещи и нашел их великолепными, они даже вызвали у меня больший восторг, чем тщательно выполненные работы тех же немцев или английских рисовальщиков или, например, Рохюссена или Мауве. Я давно поменял свое мнение, так как считаю, что те художники напоминают птиц, способных петь лишь на одной ноте, а мне больше по душе жаворонки и соловьи, менее шумные и более страстные, способные рассказать нам гораздо больше. Как бы то ни было, у меня очень немного произведений немецких мастеров – сейчас сложно найти хорошие экземпляры времен Бриона. В свое время я собрал коллекцию гравюр на дереве, главным образом вышеназванных художников, которую подарил одному другу в Англии, покинув Гупиля. Сейчас я об этом очень сожалею. Если захотите приобрести нечто красивое, закажите в редакции «L’Illustration» журнал «L’Album des Vosges» с рисунками Т. Шулера, Бриона, Валантена, Юндта и др. Кажется, он стоит 5 франков, но боюсь, что его уже раскупили. В любом случае будет нелишним поинтересоваться. Скорее всего, он уже подорожал – для просмотра его не высылают, поэтому сам я не решился справиться о нем.

Мне известны лишь немногие факты из жизни английских художников: я имею в виду, что не смог бы изложить полную биографию ни одного из них. Однако за три года, проведенные в Англии, я увидел много их работ и благодаря этому немало узнал о них самих и об их творчестве. Если не жить долгое время в Англии, оценить их в полной мере почти невозможно.

У них иные чувства, особая манера восприятия и самовыражения, к которым поначалу нужно привыкнуть: этих англичан непременно стоит изучать, потому что они – великие художники. Израэльс, Мауве и Рохюссен наиболее близки к ним, но, скажем, картина Томаса Феда разительно отличается от полотна Израэльса, рисунок Пинуэлла, Морриса или Смолла выглядит иначе, чем рисунок Мауве, а Гилберт или Дюморье отличаются от Рохюссена.

Кстати, о Рохюссене: я видел у него великолепный рисунок – французские генералы в старой голландской ратуше требуют у бургомистра и членов городского совета сведений и документов. Я нахожу его таким же прекрасным, как, например, сцену у доктора Вагнера в «Госпоже Терезе» Эркман-Шатриана. Мне известно, что одно время Вы были невысокого мнения о Рохюссене, но я уверен, что, увидев его главные рисунки, Вы полюбите его всем сердцем.

Для меня английские рисовальщики в искусстве значат столько же, сколько Диккенс в литературе. Они всегда будят в тебе одно и то же благородное и здоровое чувство, к которому возвращаешься вновь и вновь. Мне бы очень хотелось, чтобы однажды у Вас появилась возможность спокойно осмотреть всю мою коллекцию. Просмотр множества работ английских художников за один раз помогает их понять, они начинают говорить сами за себя, и становится ясно, какое прекрасное целое образует эта художественная школа. Точно так же, прочтя всего Диккенса, Бальзака или Золя, можно понять их книги по отдельности.

Сейчас, например, у меня не меньше пятидесяти листов, посвященных Ирландии, – по отдельности их можно и не заметить, но, когда видишь их вместе, они поражают.

Мне неизвестен портрет Шекспира работы Менцеля, но я бы с удовольствием посмотрел, насколько один лев понял другого. Ибо Менцеля роднит с Шекспиром то, что они оба такие ЖИВЫЕ. У меня есть маленькое издание «Фридриха Великого» Менцеля. Захватите его[126] с собой, когда опять поедете в Гаагу. (За исключением Регаме), у меня нет тех гравюр, о которых Вы пишете, а также НЕТ Хейльбута, Маркетти и Жаке.

Уистлера у меня тоже нет, но в свое время я видел несколько его красивых гравюр, фигур и пейзажей.

Меня также поразили марины Уилли в «Graphic», которые Вы упоминаете.

«Поле вдовы» Боутона мне известно, это очень красивая работа. Я настолько переполнен всем этим, что всю свою жизнь построил так, чтобы иметь возможность изображать те вещи из повседневной жизни, которые описывает Диккенс и рисуют те художники, которых я упомянул. Милле говорит: «Dans l’art – il faut y mettre sa peau»[127]. Я уже ввязался в борьбу, я знаю, чего хочу, и болтовня об иллюстративности не собьет меня с пути. Мое общение с художниками почти свелось к нулю, хотя я не могу точно объяснить, как это произошло и почему. Мне приписывают всякие странности и скверные поступки. Из-за этого я порой испытываю чувство одиночества, но, с другой стороны, это помогает мне сконцентрировать свое внимание на тех вещах, которые остаются неизменными, а именно на вечной красоте природы. Я часто вспоминаю старую историю о Робинзоне Крузо, который не утратил мужества, оказавшись в одиночестве, и обустроил все так, что у него появилось поле для деятельности, так что благодаря исканиям и тяжелому труду у него была активная, полная событий жизнь.

Как бы то ни было, в последнее время я занимался живописью и акварелью и, кроме того, рисовал много фигур с моделей и набросков на улице. Помимо этого, в последнее время мне довольно часто позировал один человек из богадельни.

Мне давно пора вернуть Вам «Рисование углем» Шарля Роберта. Я перечитал эту книгу несколько раз и предпринял несколько попыток в этом направлении, но уголь дается мне нелегко, поэтому я предпочитаю работать плотницким карандашом. Я хотел бы однажды посмотреть, как работают углем: у меня такие рисунки очень быстро становятся безжизненными, и это, должно быть, вызвано тем, что можно было бы устранить, если бы мне довелось увидеть, как работают другие; когда приедете в следующий раз, я расспрошу Вас об этом.