Винсент Гог – Птица в клетке. Письма 1872–1883 годов (страница 59)

Мне кажется, я вижу, что масляные этюды гораздо более приятны на вид, чем те черно-белые рисунки или акварели, которые ты недавно видел. И потому я раздумываю, не может ли живопись в качестве основного занятия оказаться более доходным ремеслом, несмотря на более высокие затраты.

Будет лучше, если подобные решения будешь принимать ты, а не я, ибо считаю тебя более сведущим в вопросах коммерческого успеха и полностью полагаюсь на твое верное суждение.

И если я время от времени что-то присылаю тебе, то для того, чтобы поинтересоваться твоим мнением на этот счет, а не для того, чтобы заявить о готовности выставить на продажу ту или иную свою работу, – я больше не способен выносить суждения на этот счет. В любом случае я посылаю это еще и для того, чтобы ты знал, над чем я работаю.

Ты посоветовал мне приложить все усилия для создания маленькой акварели – полагаю, когда я опять займусь этим, я буду более подготовлен, чем раньше, и как раз благодаря живописи.

Однако мы с тобой не должны падать духом, если порой не все будет получаться. И не стесняйся меня критиковать. Нет, я не игнорирую раз за разом замечания в свой адрес, но зачастую на то, чтобы произвести изменения, требуется больше времени, чем на выяснение их необходимости. Таким образом, я только сейчас смог применить на практике приемы, про которые Мауве говорил мне в январе. И, например, этот комок земли написан после беседы об одном из его этюдов.

Воскресенье, утро

Дорогой Тео,

только что получил от тебя долгожданное письмо и хочу сразу на него ответить, учитывая, что сегодня я решил сделать небольшую передышку. Я благодарю тебя за него, за то, что к нему прилагалось, и за твои слова.

Описание сцены с рабочими на Монмартре вызвало у меня большой интерес, потому что ты добавил в него красок, чтобы я смог все четко представить, – благодарю тебя за это.

Я рад, что ты читаешь книгу о Гаварни, я нашел ее очень интересной и вдвойне полюбил из-за этого Гонкуров.

Париж с его окрестностями, может, и красив, но мы здесь тоже не жалуемся. На этой неделе я кое-что написал маслом, и, полагаю, в этой работе Схевенинген изображен почти таким, каким мы видели его, когда вместе там прогуливались. Это большой этюд: песок, море, высокое небо светло-серого и теплого белого цвета, сквозь который проглядывает одно-единственное нежно-голубое пятнышко; песок и море – светлые, из-за чего все становится бледным, при этом весь вид оживляют броские и своеобразно окрашенные фигуры и лодки. Я также использовал это в эскизе, сюжет которого строится вокруг двухмачтовика, поднимающего якорь. Лошади стоят наготове; когда их запрягут, они стащат судно в море. Прилагаю к письму его набросок. Мне пришлось немало потрудиться над этим эскизом: по-моему, на дереве или холсте получилось бы лучше. Я пытался сделать его более красочным, то есть добиться большей глубины и яркости цвета.

Это странно, но, похоже, нас с тобой часто посещают одни и те же мысли. Например, вчера вечером я возвращался из леса с этюдом и, как и всю эту неделю, был поглощен проблемой глубины цвета. Мне не терпелось обсудить это с тобой, в особенности на примере написанной мной вещи, – и вот в письме, пришедшем сегодня утром, ты пишешь, насколько впечатлили тебя яркие краски Монмартра, которые при этом смотрятся очень гармонично. Не знаю, поразило ли нас одно и то же явление, но, уверен, ты непременно почувствовал бы то, что так тронуло меня, и, вероятно, увидел бы это так же, как и я. А пока начну с того, что пошлю тебе набросок сюжета и расскажу, в чем заключалась занимавшая меня проблема.

Лес становится по-настоящему осенним – там встречаются такие цветовые эффекты, которые я редко вижу на картинах голландских мастеров.

Вчера вечером я работал над небольшим участком лесной земли, которая находилась на небольшом подъеме и была покрыта сгнившими сухими листьями бука. Почва была красно-коричневой, порой светлее, порой темнее, оттенок еще больше проявлялся за счет теней, которые отбрасывали деревья, – полустертых полос, то ярких, то бледных. Вопрос – он оказался очень сложным для меня – заключался в том, как добиться глубины цвета, чтобы передать мощь и твердость этого участка почвы, при этом, работая кистью, я впервые заметил, как много света все еще есть в темных местах. Нужно было сохранить не только этот свет, но и яркость и глубокую насыщенность цвета, потому что невозможно представить себе такой же прекрасный ковер, как эта почва глубокого красно-коричневого оттенка, в сиянии вечернего осеннего солнца, приглушенном деревьями.

Из той почвы прорастают молодые буки, на которые с одной стороны падает свет, – и там они приобретают ослепительно-зеленый оттенок; с теневой же стороны стволы имеют теплый, глубокий черно-зеленый цвет. Позади этих молодых деревьев, позади красно-коричневой почвы виднеется невероятно нежное голубовато-серое небо – теплое, искрящееся, почти без синевы. И на фоне этого – расплывчатая кромка зелени и паутина тонких стволов и желтоватой листвы. Повсюду, словно темная вереница загадочных теней, бродят несколько фигур, собирающих хворост. Белый чепец женщины, нагнувшейся за сухой веткой, неожиданно выделяется на фоне глубокого красно-коричневого цвета почвы. Юбка ловит свет – падает тень – темный силуэт мужчины появляется вверху, на опушке леса. Белый чепец, платок, плечо, бюст женщины вырисовываются на фоне неба. Эти крупные и полные поэзии фигуры, помещенные в глубокий мрачный тон сумерек, кажутся большими терракотовыми скульптурами, созданными в мастерской. Я описываю тебе натуру, и я сам не знаю, насколько мне удалось передать все это в этюде, но меня поразила гармония зеленого, красного, черного, желтого, голубого, коричневого и серого. Очень похоже на де Гру, тот же эффект, как, например, в эскизе «Новобранца», который раньше был в Пале-Дюкаль.

Мне это стоило немалых усилий. На почву ушло полтора больших тюбика белил, хотя она все равно получилась очень темной, кроме того, мне потребовались красная, желтая и коричневая охра, сажа, сиена и бистр, и получился красно-коричневый тон, который варьируется от бистра до глубокого бордо и до бледного светло-розоватого. Присутствуют также мох и полоска свежей травы, которая ловит свет и ярко блестит: ее было очень сложно воспроизвести. В итоге получился эскиз, который, на мой взгляд, имеет определенное значение и что-то выражает, что бы о нем ни говорили.

Набросок из письма 260

Работая над ним, я говорил себе: «Не уйду до тех пор, пока не появится нечто от осеннего вечера, нечто таинственное и серьезное».

Однако пришлось работать быстро, потому что этот эффект непостоянен, фигуры нанесены несколькими энергичными мазками жесткой кисти – за один раз. Меня поразило, как прочно эти тонкие деревца укрепились в почве, я попробовал написать их кистью, но так как поверхность уже была покрыта густым слоем краски, нанесенный мазок тонул в ней, будто его и не было, – тогда я выдавил корни и стволы непосредственно из тюбика и немного придал им форму с помощью кисти. Да, теперь они там, где должны быть, растут, крепко стоят на земле, глубоко укоренившись. В определенном смысле я даже рад, что не учился живописи. Скорее всего, тогда я бы НАУЧИЛСЯ проходить мимо подобных эффектов. Теперь же я говорю: «Нет, это то, чего я хочу, пускай это неосуществимо, но я все равно собираюсь попробовать, хотя не знаю, как это делается». Я сам не знаю, как я пишу. Я сажусь с чистым листом на доске для рисования перед тем местом, которое мне понравилось, смотрю на то, что у меня перед глазами, и говорю себе: «Этот чистый лист должен стать чем-то». Потом, недовольный результатом, возвращаюсь домой, откладываю его в сторону и, немного передохнув, начинаю с некоторой опаской рассматривать его и опять остаюсь неудовлетворенным: моя душа слишком переполнена великолепной природой, чтобы я был доволен тем, что у меня получилось. Однако я вижу в своей работе отголоски того, что меня поразило, вижу, что природа мне что-то поведала, что она говорила со мной и что я записал ее речь скорописью. В моих стенографических записях могут встречаться слова, которых вообще не разобрать, а также ошибки и пробелы, но все же там присутствует то, о чем говорил со мной лес, или пляж, или фигура, – и это язык природы, а не скучный и общепринятый язык заученной манеры или косной системы.

Прилагаю еще один набросок, выполненный в дюнах. На нем изображены те маленькие кустики, листья которых с одной стороны белые, а с другой – темно-зеленые, постоянно шелестят и блестят. Позади них – темные деревья.

Видишь, я с полной отдачей погружаюсь в живопись, углубляюсь в цвет – до сих пор я избегал этого, о чем не жалею. Если бы я не занимался рисованием, то не смог бы прочувствовать и ухватить фигуру, которая похожа на незаконченную скульптуру из терракоты. Но теперь я чувствую, что вышел в открытое море и должен продолжать заниматься живописью со всей энергией, на которую только способен.

Когда я работаю на дереве или на холсте, мои затраты увеличиваются – все стоит очень дорого, и краска тоже, при этом она очень быстро заканчивается. Впрочем, с подобными сложностями сталкиваются все художники, а нам следует понимать, что именно [из задуманного нами] осуществимо. Я твердо уверен, что у меня есть чувство цвета и что оно будет развиваться, что я художник до мозга костей. Я безгранично ценю то, что ты так преданно и серьезно помогаешь мне. Я очень часто думаю о тебе – я бы очень хотел, чтобы моя работа стала основательной, серьезной, зрелой и как можно быстрее начала доставлять тебе удовольствие.