Винсент Гог – Письма (страница 9)

Во мне пробудилось чувство цвета, которого не было раньше, очень широкое и мощное.

В течение всей последней недели у нас здесь был сильный ветер и непрекращающийся дождь, море сильно штормило, и я несколько раз ходил в Схевенинген, чтобы увидеть эту картину. Оттуда я вернулся с двумя маринами.

На одну из них налипло много песку, а с другой, сделанной во время шторма, когда море подошло очень близко к дюнам, мне пришлось дважды полностью соскребать краску, потому что холст сплошь покрылся толстым слоем песка. Ветер был такой силы, что я едва стоял на ногах и почти ничего не видел, поскольку песок застилал глаза.

Но я все же попытался передать эту картину; я зашел в таверну за дюнами, там я снял красочный слой, залепленный песком, и начал писать снова, возвращаясь оттуда на берег, чтоб снова взглянуть на эту картину. Я все еще отчетливо помню этот день.

Недавно Схевенинген был прекрасен! Море выглядело более впечатляющим, чем это бывает накануне обычного шторма. Вздымавшиеся поочередно волны создавали эффект пахотного поля. Они следовали одна за другой с такой скоростью, что буквально вдавливались друг в друга. Мощная пена (результат противоборства водных масс, – разлетаясь, будто бы превращалась в парящий песок, обволакивающий, словно туман), передний план моря. И все же это был маленький злобный шторм – чем дольше смотришь на это, тем больше впечатлений возникает – потому что он не рождал слишком громкого гула. Море по цвету напоминало грязную мыльную пену. В воздухе ощущался легкий запах рыбы, и несколько темных фигур, как и я, наблюдали за стихией.

Есть что-то бесконечное в живописи – я не могу это вполне объяснить тебе – но особенно удивительно то, что передает настроение. В цвете скрыты гармония и контрасты, которые взаимодействуют друг с другом, не теряя собственную значимость.

Я надеюсь поработать и завтра на открытом воздухе.

На этой неделе я написал несколько больших этюдов в лесах, которые я пытался сделать на более высоком уровне, чем предыдущие.

На одном из них я изобразил всего лишь узкую полоску вскопанной земли – белая, черная, коричневая почва после проливного дождя, так что комья земли схватывают свет то тут, то там, благодаря чему рельеф получился очень звучный.

Другой этюд – лесной пейзаж с зелеными буковыми стволами, растущими на пляже, землей, покрытой поваленными ветками, и фигуркой девочки в белом. Самым трудным здесь было то, чтобы передать яркость этой картины, свет между стволами, стоящими на разном расстоянии друг от друга, а также место и толщину стволов, меняющуюся в перспективе – чтобы это выглядело так, чтобы хотелось дышать этим, бродить между деревьями и ощущать запах леса.

Я работал над этими двумя этюдами с огромным удовольствием. Так же как я получал удовольствие от того, что я видел в Схевенингене: большая плоская равнина в дюнах утром после дождя, трава, очень зеленая, и черные сети, разостланные огромными кругами, создающие на земле глубокие красно-черные и зелено-серые тона. На этой мрачной земле женщины в белых чепцах и мужчины сидели, стояли и перемещались, словно странные, темные тени, расправляющие или чинящие сети.

С нетерпением жду осень. В это время я определенно буду много писать и того, что я наметил. Особенно я хочу уловить эффект желтой листвы, которая так придает удивительное сияние зеленым стволам деревьев, растущих на пляже, и фигурам.

На этой неделе я написал вещь, которая немного, уверен, воскресит в памяти твои впечатления о Схевенингене, каким он был, когда мы гуляли там с тобой вдвоем. Большой этюд с песком, морем, солнцем и бескрайним небом нежно-серого и теплого белого цвета с единственным маленьким нежно-синим пятнышком, пробивающимся сквозь облака. Песок и море светлые, так что все вокруг становится золотым и оживляется броскими и необычно окрашенными маленькими фигурками людей и рыбацкими парусниками, которые вносят дополнительные оттенки в изображение. Сюжет такой: на рыбацком паруснике только что подняли якорь. На берегу стоят лошади наготове, которых сейчас впрягут для того, чтобы они стащили парусник в море.

Я вложил в письмо небольшой набросок этого этюда. Мне пришлось потрудиться над ним; я хотел написать его на дереве или на холсте. Я пытался сделать этюд более красочным, более глубоким и звучным что касается цвета.

Лес начинает выглядеть совсем по-осеннему, в нем я наблюдаю такие эффекты, которые очень редко можно увидеть в голландской живописи.

Вчера вечером писал узкую полоску лесной земли, покрытую высохшими и сгнившими буковыми листьями. Земля там состоит из более светлых и более темных оттенков красновато-коричневого, которые еще более усиливают отбрасываемые деревьями тени – полосы то слабые, то отчетливые, хотя и частично стертые. Проблема – и я решил ее с трудом – состояла в том, чтобы получить такую глубину цвета, которая передавала бы невероятную мощь и твердость земли. И пока я писал, я заметил, как много света осталось еще в темных местах; необходимо было передать свет, передать глубину и насыщенность цвета. Получилось нечто похожее на гобелен, роскошнее которого трудно вообразить – земля глубокого коричнево-красного цвета в сиянии осеннего вечернего солнца, приглушенном стволами и листвой деревьев.

Из этой почвы пробиваются молодые буки, на которые с одной стороны падает свет, отчего они приобретают сверкающий зеленый оттенок, а с той стороны, куда ложится тень, эти стволы черно-зеленые.

Позади этих стройных стволов деревьев, позади и коричнево-красной почвы – небо, очень нежного, голубовато-серого теплого, с едва уловимой синевой оттенка.

Напротив этого слегка затянутый туманом бордюр зелени, паутина, сплетенная из небольших деревьев и желтоватых листьев. Несколько фигурок людей, собирающих хворост, передвигаются вокруг, словно темные, таинственные тени.

Белый чепец женщины, склонившейся, чтобы поднять сухую ветку, неожиданно вырисовывается на фоне глубокого красновато-коричневого цвета земли. Куртка ловит свет – тень падает, темный силуэт мужчины появляется над пролеском. Белый чепец и грудь женщины, кепка и плечи мужчины принимают отчетливые очертания на фоне неба. Эти фигуры значительны и полны поэзии – в полусвете глубоких теней они выглядят как огромные терракотовые фигуры, смоделированные в мастерской.

Писать это было тяжелой работой. Я использовал полтора больших тюбика белил, чтобы написать землю, и поскольку земля очень темная, я добавлял красный, желтый, коричневую охру, черный, сиенскую коричневую, бистер, в результате получился красновато-коричневый тон, варьирующийся от бистра до глубокого винно-красного и до бледного, золотистого, почти красноватого. На земле также мох и полоска свежей травы, которая улавливает свет и ярко сияет, и правильно передать это очень трудно.

Однако эти эффекты далеко не последние, мне приходится быстро работать. Фигуры написаны несколькими уверенными мазками жесткой кисти. Меня поразило, насколько прочно эти маленькие стволы укоренились в почве. Я начал было писать их кистью, но поскольку поверхность земли уже была густо покрыта краской, кисть буквально утопала в ней, и тогда я выдавил краску из тюбика прямо на стволы и корни и с помощью кисти слегка отмоделировал их.

Как я пишу, и сам не знаю; прихожу и сажусь перед чистым холстом, напротив картины, которую уловил мой взгляд, смотрю на то, что передо мной, и говорю сам себе: «Этот белый холст должен стать чем-то».

Как видишь, я полностью поглощен живописью. Я погружаюсь в цвет – до сих пор от этого воздерживался и не жалею об этом.

Как ты видишь из этого наброска с марины, в ней присутствуют золотистые, мягкие эффекты, а лес выражает более разумное, серьезное настроение. И я рад, что и море, и лес существуют в нашей жизни.

Сейчас в лесах осень, и я переполнен этим.

В осени есть две вещи, которые привлекают меня. Тихая грусть, которая временами чувствуется в падающих листьях, в приглушенном свете, в размытых очертаниях форм, в изяществе тонких стволов деревьев.

Но я также сильно люблю и другую – сильную и грубую сторону осени; эти мощные эффекты света, падающего, например, на человека, который, обливаясь потом, копает землю в полуденный зной.

Я верю, что с помощью живописи смогу достигнуть того уровня, когда начну лучше чувствовать свет, который привнесет совершенно иное измерение моим рисункам.

Я ощущаю в себе творческую силу; уверяю тебя, что наступит время, когда я каждый день буду создавать что-то стоящее на регулярной основе.

[Например, я сделал] беглый набросок картофельного рынка в Нордуоле – интересно было наблюдать толкотню рабочих и женщин с корзинами, только что сошедших с баржи. Есть то, что мне хотелось бы писать уверенно – жизнь и движение, которые присутствуют в таких вот сценах, и типы людей.

Я стараюсь сделать как можно лучше любую свою работу, потому что я очень хочу научиться делать красивые вещи. Но делать красивые вещи – значит кропотливо работать, терпеть разочарования, но не сдаваться.

Вот снова лес вечером после дождя. Не могу выразить, сколь восхитительны эффекты, возникающие в природе – с бронзовым оттенком зеленого и то тут, то там опавшими листьями.

Помнишь ли ты, как я писал тебе в прошлом письме, что был на картофельном рынке? Я вернулся домой с множеством набросков, это было восхитительно, но вот тебе пример отношения гаагских жителей к художникам: парень из-за моего плеча, а может быть из окошка, плюнул мне на бумагу жевательным табаком – временами случается множество неприятностей. И тем не менее не нужно придавать большого значения таким вещам; это не означает, что люди плохи, просто они ничего не понимают и принимают меня за сумасшедшего, когда смотрят, как я рисую размашистые линии и энергично штрихую, что для них ровным счетом ничего не значит.