Винсент Гог – Письма (страница 30)

Однако что поистине прекрасно на юге, так это виноградники, они растут на равнине и на холмах. Я внимательно изучил их и отправил тебе картину с пурпурными, ярко-красными, желтыми, зелеными и фиолетовыми виноградниками, которые похожи на дикий виноград, растущий у нас, в Голландии. Я люблю рассматривать виноградники точно так же, как и пшеничное поле. Холмы, покрытые тимьяном и душистыми травами, здесь прекрасны, а благодаря особой чистоте воздуха с холмов отчетливее, не как у нас дома, видно то, что расположено вдалеке.

Во всяком случае я не могу не получать удовольствия от работы над моими картинами. Сейчас у меня в работе полотно с луной, восходящей над тем же самым полем, набросок которого я выслал в письме Гогену, но со скирдами. Глухая желтая охра, фиолетовый. Во всяком случае, тебе нужно его будет пристально рассмотреть в течение какого-то времени. Я также работаю и над новой картиной – на ней изобразил плющ.

Вчера я начал снова немного работать – над тем, что вижу из окна моей комнаты: желтые поля со жнивьем, контраст между фиолетовым цветом вспаханной земли и полоской желтого поля со сжатой пшеницей, на заднем плане – холмы.

Работаю над двумя автопортретами, потому как иной модели у меня нет; а наступил такой момент, когда мне снова страстно захотелось писать фигуры. Один из них я начал писать в тот день, когда первый раз встал с постели. На нем я худ и бледен, как дьявол. Я написал его в темных, фиолетово-голубых тонах, голова беловатая с желтыми волосами создает контраст; это колористический этюд.

Но после этого я начал писать трехчетвертной автопортрет на светлом фоне.

И еще я поправляю этюды, написанные этим летом – фактически я работаю с утра до вечера.

Пишу тебе по частям в перерывах между работой – когда вдруг начинаю чувствовать усталость от занятий живописью. Работа идет вполне хорошо – я бьюсь над одним полотном, которое начал за несколько дней до того, как заболел, это – «Жнец». Этюд полностью желтый, краски наложены ужасно густо, но сюжет прекрасен и прост. Я вижу в жнеце – в этой таинственной фигуре, похожей на дьявола, который сражается под палящим солнцем, чтобы выполнить свою работу до конца – я вижу в нем образ Смерти, если человечество рассматривать как хлеб, который ему предстоит сжать. «Жнец», если угодно, является противоположностью «Сеятелю», которого я пробовал написать раньше. Но в этой смерти нет ничего печального – все это происходит под ярким солнцем, изливающим на все сущее свет лучей великолепного, золотого цвета.

Наконец «Жнец» завершен. Думаю, это будет одна из тех картин, которые ты будешь хранить у себя дома. Это образ смерти, каким его нам являет великая книга природы. Но то, что я искал, это «почти улыбающееся» качество. Она вся желтая, за исключением фиолетовой линии холмов, бледная, светло-желтая. Мне кажется это странным, ведь я увидел это сквозь железные решетки на окне моей комнаты.

Не стану скрывать от тебя то, что сейчас я ем с аппетитом только потому, что страшно хочу увидеть снова моих друзей и еще раз взглянуть на северные пейзажи.

Моя работа продвигается хорошо. Сейчас я открываю для себя то, что тщетно искал долгие годы, когда я осознал это, мне пришли на память слова Делакруа – ты знаешь их – о том, что он открыл для себя живопись лишь тогда, когда его стала мучить одышка и он потерял все свои зубы.

Во всяком случае, не волнуйся за меня – работа моя идет хорошо, и я не могу передать тебе, какой душевный трепет испытываю подчас, когда рассказываю тебе, что я собираюсь сделать – будь то пшеничное поле или что-либо другое. Я закончил портрет надзирателя и сделал копию для тебя. Он выступает контрастом к моему автопортрету. Между этим портретом и тем, который я писал с себя, поразительный контраст: в моем облике присутствует нечто таинственное, словно подернутое дымкой, а в надзирателе ощущается что-то воинственное, и черные, маленькие, живые глаза.

Я подарил ему этот портрет и напишу также его жену, если она захочет мне попозировать. Она принадлежит к типу рано поблекших женщин: несчастное, безропотное существо и настолько незаметное, что я испытываю страстное желание написать эту травинку. Я несколько раз разговаривал с ней, когда писал оливы, растущие за их домом, и она сказала мне, что не думает, что я болен – безусловно, ты бы сказал то же самое прямо сейчас, если бы увидел меня работающим, мое сознание ясное, а рука настолько уверенна, что я нарисовал «Положение во гроб» Делакруа без каких бы то ни было измерений, хотя на переднем плане четыре руки и кисти – жесты и позы, которые не так-то просто передать.

Сегодня посылаю мой автопортрет; тебе нужно будет всмотреться в него на протяжении какого-то времени – ты увидишь, надеюсь, что лицо мое стало спокойнее, хотя взгляд еще более затуманен, чем раньше. У меня есть еще один автопортрет, который я пытался сделать, когда болел, но думаю, первый тебе понравится больше, я старался сделать его предельно простым. Покажи его папаше Писсарро, когда увидишь его.

Большое спасибо за присланные холсты и краски, в ответ отправляю тебе [несколько полотен].

Мне лично нравится «Вход в каменоломню» (я написал ее тогда, когда почувствовал приближение приступа), потому что, на мой вкус, темно-зеленый превосходно сочетается с желтой охрой. В этом есть что-то печальное, хотя здоровое, вот почему оно не кажется мне скучным. То же можно сказать, возможно, и о «Горе». Люди скажут, что горы не похожи на то, что я изобразил – с черными контурами толщиной с палец. Но фактически я прочувствовал, что это выражено в отрывке из книги Рода – один из тех отрывков, которые мне особенно нравятся – о заброшенном крае с темными горами, чернеющими хижинами пастухов и цветущими подсолнечниками.

«Оливковые деревья» с белым облаком и горами на заднем плане, а также «Восход луны» и «Ночной этюд» очень экспрессивны в общей аранжировке пространства с изогнутыми линиями, какие бывают на очень старом дереве. Оливы более других правдивы по отношению к природе, чем другие этюды. Я попытался передать то время дня, когда ты видишь порхающих зеленых борзовок и скачущих на жаре цикад.

Другие холсты – «Жнец» и прочие – пока еще не просохли.

Теперь, когда погода испортилась, я буду много копировать, потому что мне нужно много работать над фигурами. Такие упражнения учат улавливать самое главное и упрощать.

В целом, я считаю, что некоторую ценность представляют «Пшеничное поле», «Гора», «Сад», «Оливковые деревья с голубыми холмами», «Автопортрет» и «Вход в каменоломню»; остальные ничего не говорят мне, ибо в них недостаточно индивидуальности и эмоций в линиях. Когда линии собираются вместе и преследуют определенную цель, это то, с чего начинается картина, даже если они утрированы. Это приблизительно то же самое, о чем говорили Бернар и Гоген – они не требуют, чтобы у дерева была фотографически точная форма, но они настаивают на знании того, круглая это форма или квадратная – и, ей богу, они правы, ибо раздражены тем, как старательно некоторые художники добиваются лишенного смысла фотографического совершенства. Они не требуют, чтобы цвет гор был таким, как в действительности, а скажут: «Во имя Господа, если эта гора синяя, так и делайте ее синей и не рассказывайте, что синий цвет должен быть немного таким и немного таким; она была синяя, не так ли? Делайте ее синей, и все!»

Скоро пришлю тебе несколько небольших холстов с четырьмя-пятью этюдами, я хочу, чтобы ты подарил их маме и сестре. В настоящее время они сохнут. Эти изображения размером в 10 и 12 – небольшие копии с «Пшеничного поля с кипарисом», «Оливковых деревьев», «Жнеца», «Спальни», а также небольшой автопортрет.

Это будет хорошим началом, и я надеюсь, что ты, так же как и я, будешь рад, если у нашей сестры появится небольшая коллекция картин. Я сделаю для мамы и сестры и другие копии с моих лучших картин, я бы также хотел, чтобы у них были красный и зеленый виноградники, розовые ореховые деревья, ночной этюд, которые ты выставлял у себя в галерее.

Оливы здесь в высшей степени полны характера, и мне приходится биться, чтобы уловить его.

Эти деревья то серебристые, то голубоватые, то зеленоватые, то бронзовые, выцветающие до белого, растущие на земле, цвет которой варьируется от желтого, розового, фиолетового и оранжевого до тусклой красной охры.

Это трудно, разумеется, очень трудно. Но все же мне это нравится и побуждает работать чистым золотом или серебром. И, возможно, как-нибудь я выражу в оливах личное впечатление через цвет, как через желтый в «Подсолнечниках». Как мне не хватает их этой осенью! Моя частичная свобода часто не позволяет мне сделать то, на что я, чувствую, способен. Ты скажешь, что нужно быть терпеливым, и терпение – это, разумеется, то, что мне нужно.

Должен сказать тебе, что у нас здесь установились восхитительные осенние деньки, и бо2льшую часть из них я работаю. Я сделал несколько этюдов, включая тутовое дерево, полностью желтое, растущее на каменистой почве, на фоне синего неба.

Только что вернулся домой с холстом, над которым работал некоторое время, снова то же самое поле, что и в «Жнеце». Сейчас это лишь голые глыбы земли и выжженная почва и вершины Малых Альп на заднем плане. Клочок зелено-голубого неба с бело-фиолетовым облачком. На переднем плане – чертополох и сухая трава. Крестьянин с копной соломы в руках – в центре. Снова грубо написанный этюд, но если «Жнец» полностью желтый, то этот почти полностью фиолетовый. Разложенный на оттенки фиолетовый и нейтральный тона. Я пишу об этом, поскольку мыслю этот этюд как парный к «Жнецу», и это лучше раскроет его замысел. Кажется, что «Жнец» написан слишком быстро, но рядом с этой вещью будет понятно, что это не так. Как только холст просохнет, вышлю его вместе с копией «Спальни». Прошу тебя, если кто-нибудь захочет посмотреть мои работы, покажи эти оба этюда одновременно, чтобы был заметен контраст их дополнительных цветов.