Винсент Гог – Письма (страница 14)

Из окна поезда я наблюдал великолепные уголки Велюве, но когда мы приехали, уже совсем стемнело, так что я чего-то просто не мог разглядеть.

Сейчас я нахожусь в огромном зале местной таверны, какие во множестве существуют в Брабанте, где женщины тут же, склонив над корзинами свои хрупкие тела, чистят картофель.

С собой я привез совсем немного краски, но сколько-то все же есть, а посему я как можно быстрее хочу приняться за работу. Я обнаружил, что палитра в Велюве необычайно богата и насыщенна.

Сейчас, когда я здесь уже несколько дней и успел осмотреть окрестности, хочу рассказать тебе об этом крае, где планирую завершить свое путешествие.

К письму прилагаю набросок моего первого сделанного здесь этюда – это хижина, расположенная в вересковой пустоши, полностью построенная из деревянных кольев и дерна. Я побывал в шести хижинах, подобных этой, и позднее буду писать их по памяти.

Что представляют собой эти хижины, когда сгущаются сумерки или же когда солнце полностью садится, я не могу описать словами, а потому напомню тебе полотно Жюля Дюпре, которое, вроде, принадлежит Месдагу, на нем изображены два домика с крышами, покрытыми мхом, которые контрастируют с туманным ночным небом.

Здесь я уже видел, пока гулял, несколько величественных фигур – они поразили меня своей суровостью. Женская грудь, например, в этих краях хранит отпечаток тяжелого труда, но отнюдь не сладострастия; и временами, когда ты встречаешь этих несчастных созданий, старых или больных, в тебе пробуждаются два чувства одновременно – жалость и почтение. И все же эти печальные виды, которые тебя окружают здесь, наполнены внутренней силой, как на рисунках Милле. К счастью, мужчины здесь носят короткие брюки, из-под которых видны их крепкие щиколотки, что придает их движениям особую выразительность.

Вчера я обнаружил самое необычное церковное кладбище из всех, что я видел когда-либо; представь: то тут, то там пучки кустарника и изгородь из близко посаженных друг к другу сосен, так что можно подумать, что это обычный еловый лес. И тем не менее в этот лес существует вход – короткая тропинка, которая ведет к множеству могил, покрытых дерном и заросших кустарником, над многими из них белые надгробия с именами усопших. Отправляю тебе набросок с этюда, который я сделал там.

На прошедшей неделе я побывал на торфяных пустошах – поразительные места! И чем дольше я там находился, тем прекраснее они мне казались. Сначала я хотел остаться в этих местах и работать там. Для того чтобы написать эти места, требуется незаурядная идея для этюда, и только тщательным образом продуманная работа позволит мне выразить правильное понимание этого края с его суровой, аскетичной сутью. Здесь я увидел восхитительные типы – это люди серьезные и безмолвные, в природе которых заключено благородство, достоинство; люди, которые мужественно и терпеливо выполняют свою тяжелую работу.

Пишу тебе из глухого уголка Дренте, где я очутился после длительного путешествия на барже, буксируемой через торфяные пустоши.

Трудно описать тебе этот край, как он того заслуживает, ибо не могу подобрать подобающих слов. Но представь только берега, как на картинах Мишеля или Руссо, Ван Гойена или Конинка.

Плоская равнина, или полосы разных цветов, сужающихся к линии горизонта, то тут, то там лачуги, покрытые дерном и небольшие фермы, несколько чахлых березок, тополей или дубков и повсюду груды торфа. Временами мы проплывали мимо барж, груженных брикетами торфа и ирисами, растущими на болотах.

То тут, то там тощие коровы нежной окраски, часто овцы и свиньи. Человеческие типы, которые встречаются здесь, на этом плоском пространстве, обладают характером крупного масштаба, а подчас и удивительным очарованием. Я нарисовал на барже миниатюрную женщину с черной повязкой вокруг ее шляпы, заколотой брошью, – эта женщина носит траур, а потом еще нарисовал мать с ребенком, на ее голове – пурпурный шарф. Здесь также можно встретить толпы людей, которых часто встретишь в Остаде, с лицами, напоминающими свиные рыла или коровьи морды. Но именно сейчас передо мной лица, похожие на лилии, растущие среди колючек.

Я безмерно счастлив, что побывал здесь, и до сих пор переполнен тем, что увидел. Этим вечером торфяные пустоши были особенно прекрасны. В одном из альбомов Бозеля есть работа Добиньи, которая всецело отражает этот эффект. Небо невыразимо нежного лавандово-белого на котором нет перистых облаков, потому что они словно бы устремлены друг к другу, чтобы соединившись в целое, покрыть собою полностью все небо. То тут, то там в них видимы оттенки лилового, серого и белого; сквозь расщелины в облаках пробивается голубой. На горизонте – яркая полоска красного, а под ней темнеет пространство коричневого вереска, а напротив светящейся красной полосы – множество домиков с низкими крышами. Вечером в вересковых пустошах возникают эффекты, которые англичане называют «необъяснимыми», «таинственными». Мельницы, словно бы сошедшие со страниц романа о Дон Кихоте, странные фигуры раздвижных мостов, причудливые силуэты которых прорисовываются на небе, рисунок которого находится в постоянном движении. Вечером любая деревня, подобная этой, где светящиеся окна домов отражаются в каналах, лужах и прудах, кажется невероятно радостной.

Как много мира, как много пространства и тишины в здешней природе!

Вечер здесь совершенно прекрасен. Иными словами, здесь покой и мир.

Существует еще нечто из того, что я считаю прекрасным – это драма, и она повсюду, но именно здесь это не только эффекты Ван Гойена. Вчера я рисовал подгнившие корни дуба, это так называемый «болотный дуб» (такие дубы могут столетие пролежать под землей после чего превращаются в брикеты торфа, и когда торф откапывают, обнажаются их корни).

Корни эти лежат в черной водяной жиже. Несколько черных корней лежат в воде, в которой они отражаются, некоторые из них, покрытые белым налетом, лежат на черной поверхности. Белая тропинка позади них, где еще больше торфа, черного, как смоль. На всем этим – хмурое грозовое небо. Этот пруд с мутной и грязной водой и подгнившими корнями дубов, наполнен меланхолией и драматизмом, словно на полотнах Рёйсдаля и Жюля Дюпре.

Вот тебе зарисовка торфяников.

Здесь часто встретишь необычный контраст черного и белого. Например, канал с белыми песчаными берегами, пересекающий темную, как смоль, равнину. Такую же картину можно увидеть сверху; черные фигуры на фоне белого неба, на переднем плане вариации черного и белого на темной почве.

Я верю, что здесь я нашел нечто близкое мне.

Грядущие события отбрасывают свои тени задолго до их наступления, – так гласит английская пословица.

Сегодня я наблюдал за мужчиной, вскапывающим картофельное поле, следом за ним шла женщина, которая этот картофель собирала.

Это несколько иное поле, чем то, набросок которого я для тебя сделал вчера, в нем есть что-то особенное: оно всегда одинаково, но все же варьируется точно так же, как различаются картины, написанные на один и тот же сюжет, в одном и том же жанре, но разными мастерами. О! Это поле столь необычно и наполнено таким миром! Я не могу подобрать иного слово, нежели слово «мир». Сколько б мы ни говорили об этом, поле останется неизменным, в нем ничего нельзя ни добавить, ни убавить.

В стремлении к чему-то абсолютно новому, изменению себя, избавлению от навязчивых идей – мы справимся с этим!

Я сделал еще несколько набросков предметов, которые меня здесь окружают. Местность эта столь восхитительна, что мне трудно описать это. Когда я начну писать маслом лучше, чем сейчас, – тогда!

Окружающие вещи, которые интересуют меня, столь восхитительны, что я намерен учиться и учиться.

Это были несколько человек, которых я видел на торфяных болотах. Они сидели за грудой торфа и ели; на переднем плане – костер. [На втором рисунке] изображены грузчики торфа, хотя, боюсь, невозможно будет расшифровать мою мазню.

Золя говорит: «Как художник, я хочу жить полной жизнью» – «хочу жить жизнью» без умственных ограничений, быть наивным, словно ребенок; нет, не как ребенок, как художник – с доброй волей; поскольку жизнь конечна, я хочу найти в ней нечто, так я смогу поделиться лучшим, что есть во мне.

А теперь о принятых в обществе условностях; насколько педантичен и абсурден человек, который уверен, что знает все и что все в будущем сложится именно так, как он задумал; между тем в жизни далеко не все складывается так, как мы хотим, мы переживаем неудачи и потери, и это как раз говорит о том, что над нами существует нечто бесконечное, нечто великое и значительно более могущественное, чем мы.

Человек, который не чувствует, насколько он мал, который не осознает, что он всего лишь частица – как же он ошибается!

Утратим ли мы что-нибудь, если презрим убеждения, внушаемые нам с детства, как, например, принятые в обществе внешний вид и формы поведения? Утратим ли мы что-то важное, если перестанем придавать этим условностям первостепенное значение? Что касается меня, то я даже не хочу погружаться в подобные размышления. Мой собственный опыт подсказывает, что эти формы и представления не придают устойчивости, а подчас действуют разрушительно. Я пришел к выводу, что не знаю ничего, и в то же время чувствую, что жизнь, которую мы проживаем, необъяснима и значительно шире сложившейся системы «респектабельности». А потому для меня эта система утратила хотя бы какое-нибудь значение.