Вилма Кадлечкова – Янтарные глаза (страница 24)

Что стало главной причиной, почему он все-таки пошел к врачу.

Он не боялся. Вообще.

Он сидел на скамейке в углу приемной и флиртовал с медсестрой доктора Петерсона. Медсестра была подобного Пинки типа: маленькая стройная девушка с узким лицом и гладкими, ровными, короткострижеными черными волосами. То есть его тип. Он так резко бросился на нее потому, что грудастая блондинка Шэрон в то время уже начинала действовать ему на нервы.

Они обменялись парой фраз и шуток. Почти-Пинки завела его в каморку, где находился позитронно-эмиссионный томограф, а потом усадила в кресло, где собиралась сделать снимок его мозга на основе магнитного резонанса. Пока она прикрепляла электроды к его лбу, он смущал ее тем, что с улыбкой разглядывал. Лукас выяснил, что она мгновенно краснеет и мило смеется. Позвал ее выпить кофе, на что она сказала, что подумает, но ее глаза заблестели, и ему стало ясно, что, спроси он второй раз, она согласится. Результаты должны были быть готовы примерно через час, потому он снова вернулся в приемную, где читал новости на нетлоге и поглядывал, когда его медсестра снова пройдет мимо. Наконец она выглянула из лаборатории.

– Ну что, у меня в голове тараканы или гениальные мысли? – спросил он.

– Результаты может сообщить только врач, – пробормотала она и отвела глаза. – Доктор Петерсон вас вызовет.

Ускорив шаг, она исчезла в дверях.

Лукас молча смотрел ей вслед. Еще несколько мгновений он мог позволить себе роскошь непонимания, почему она вдруг больше не хочет с ним разговаривать. Почему так поспешно убегает. Но ему всегда хватало лишь намека.

Следующие десять минут он провел в полуобморочном состоянии невероятного ужаса, страха и полного шока. Что-то подобное он даже не рассматривал, он пришел сюда, лишь чтобы парировать Шэрон, и ему совсем не приходило в голову, что это может быть… серьезно. Но диагноз, должно быть, очевиден, без простора для сомнений. А перспективы совсем не радужные.

Понемногу Лукас осознавал последствия. Он понял, что наверняка умрет. Наверняка скоро. Может быть, уже через пять лет… или еще хуже, через три. А перед этим его ждет продолжительное и неприятное лечение. Боль и страхи. Часы и дни скуки в разных коридорах. Надежды будут сменять отчаяние и наоборот, туда и обратно, будто режут пилой. Изменятся приоритеты. Все, что было, закончилось. Теперь все совершенно иначе.

Наконец он немного собрался, вытащил из портфеля ручку и бумагу и заставил свой мозг, оглушенный страхом и, очевидно, пораженный черт знает какой болезнью, хоть немного заработать. Он записал, о чем нужно спросить доктора.

Лукас делал так всегда, когда попадал в тяжелую ситуацию. Таблицы и списки.

Через полчаса, когда его вызвали, он снова крепко держал себя в руках.

– Я предполагаю, вам нечем меня обрадовать, доктор Петерсон, – сказал он, усевшись напротив нахмуренного пожилого мужчины. – Скажите прямо. Сколько мне осталось?

Старый врач замялся. Было очевидно, что он подготовил целую осторожную воодушевляющую речь – не первую, конечно, за историю своей карьеры. Наверняка он пережил и все виды следующих далее сцен: от слез и истерики до приступов ярости. Ему лишь оставалось выяснить, какая ожидает его сегодня. Лукас четко видел, как он мысленно его оценивает: как примеряется, какую дозу правды можно выдать и в какое количество успокаивающих слов ее нужно будет завернуть. Он видел также момент, в который доктор решился.

– Десять месяцев, – сказал он.

Так мало. Лукас чувствовал, как кровь отхлынула от лица. Но он не разочаровал Петерсона.

– Спасибо за честность. В таком случае я должен планировать с осторожностью, – только и сказал Лукас.

Он достал свой список и положил на стол.

– Если позволите, я буду записывать. В эту минуту я своей памяти не доверяю.

В течение следующего получаса он выяснил всю основную информацию. Так называемая болезнь Моррисона появилась в последние десятилетия. Она вызывала настолько характерные изменения в стволе головного мозга, что ошибка в диагнозе была практически исключена, более того, остальные симптомы Лукаса были как из учебника. Причины болезни неизвестны. Лекарства не существует. Это не опухоль, имеющая четкие границы, которую можно было бы удалить хирургическим путем. Изменения постепенно распространятся во все области мозга. Боль будет усиливаться, но ухудшение ментальных способностей не грозит. Человек остается в ясном сознании. Остается вменяемым. До последнего дня.

Лукас исписал две страницы – и хорошо, ведь он действительно не был способен что-либо запомнить, что ему было несвойственно. Он находился в состоянии тщательно откладываемого шока. И знал, что спокойно в нем останется, пока между ним, Лукасом, и всем миром не будет прочной стены и прочной крепости.

Потом он наверняка сойдет с ума.

Наконец он решил, что информации получил достаточно, попрощался и встал.

– Господин Хильдебрандт, – сказал доктор Петерсон.

Он открыл ящик стола, достал коробочку каких-то таблеток, отсыпал двадцать штук в бумажный конвертик и прописал дозировку.

– Для успокоения.

– Нет необходимости.

– Смертельная доза – тридцать две таблетки, так что, прошу, не глотайте все двадцать сразу. Примите две.

– Необходимости правда нет, – повторил Лукас.

– Есть, – сказал Петерсон. – Я могу себе представить, что вы сейчас сделаете. Поедете к себе в офис. Останетесь там допоздна. Окружите себя людьми и завалите себя работой. И никто ничего не узнает. Но в конце концов вам все равно придется вернуться домой и закрыть за собой дверь. И тогда вы останетесь наедине с этим.

Он замялся.

– Возьмите. И сделайте милость, не выбрасывайте сразу, как выйдете на улицу. Вам это пригодится.

Лукас горько усмехнулся, вспоминая об этом дне полгода спустя. Доктор Петерсон хорошо его разгадал – стоит отдать ему должное. Он ошибался лишь в деталях.

Например, Лукас не поехал домой, потому что дома была Шэрон. А если говорить о таблетках, то он их не принял. Он обратился к другому наркотику. В момент самой глубокой безнадежности, которая пришла в тот же день около трех часов ночи, он сидел в кресле своего офиса в здании Совета, в темноте и одиночестве, и голосом, отягощенным приличной дозой печали, зачитывал по себе ӧссенский погребальный псалом.

Петерсона он впоследствии посетил еще раза три. Они обсуждали возможные способы лечения, хотя особого эффекта ожидать было нельзя. Вполне в духе холодной рациональности, которую он с самого начала изображал, Лукас тщательно все обдумал: убытки в виде времени, денег и дискомфорта он сравнил с призрачной надеждой на успех. Рассудил, что это неудачная инвестиция. И при последнем визите сообщил это Петерсону.

– Я дал клятву, что буду лечить людей, – сказал старый врач. – Я должен был вас любой ценой убедить, что надежда остается всегда. Но у меня нет аргументов.

Он вздохнул:

– Потому виртуал.

– Нет.

– Вы не можете принимать анальгетики в течение десяти месяцев и думать, что они и после этого будут безопасно действовать.

– Ничего подобного я не ожидаю.

Петерсон молча смотрел на него.

– Вы понятия не имеете, что это такое, – наконец сказал он. – И представить себе не можете, какие страдания вас ожидают.

– Я справлюсь. На Ӧссе есть такая пословица: «Фантазия – злейший враг храбрости».

Доктор Петерсон несогласно покачал головой.

– Это вы сейчас так говорите. Но я знаю, что будет дальше. Первую дюжину инъекций вы используете за месяц, а потом захотите еще. Дозы будут все больше и больше. Я не могу взять на свою совесть…

– Можете, – прервал его Лукас. – Воспринимайте это как попытку. Как проявление доверия. Ведь я вас пока ни разу не подвел.

Он заколебался.

– Если говорить о лекарствах, у меня высокий порог. Когда-то я уже имел опыт… с некоторым видом веществ, вызывающих привыкание. Я выбрался из этого без последствий, но с тех пор опасаюсь каких-либо зависимостей. Не хочу закончить ежедневными дозами героина. Я бы взял эти инъекции. Некоторым образом успокаивает, когда есть чем спастись в крайнем случае. Но они мне не понадобятся.

– Что вы принимали? – спросил Петерсон.

Лукас покачал головой.

– Я скажу только вам лично, доктор. Я никогда в жизни не шатался по притонам или диспансерам. В передряги я тоже не попадал. Все происходило чинно и в стенах дома. Я не хочу, чтобы это появилось в записях.

– Если это были дериваты морфия…

– Это были ӧссенские грибы.

Доктор Петерсон потер рукой лоб.

– У вас достаточно тесные связи с Ӧссе, не так ли? Ваш отец был самым известным ӧссеистом на Земле.

– Знаменитая личность, да, это он. И люди, очевидно, будут припоминать мне это до смерти, – процедил Лукас. – Однако научное реноме, к сожалению, совершенно не свидетельствует о приятном характере.

У Лукаса вдруг задрожали губы; Пинки видела, как он сжимает зубы, и ей пришло в голову, что, как и она совсем недавно, он, вполне возможно, борется с желанием поддаться плачу; но ему удавалось бороться с этим намного лучше, чем ей. На его ресницах что-то блеснуло – неужели слезы? Но он тут же протер рукой глаза, и на его губах вновь появился слабый отблеск ироничной ухмылки.

– Лукас… – пискнула она.

Он встряхнул головой.

– Что?..

Лукас посмотрел в ее сторону и с огромным усилием остановился на ней глазами. В них все еще было на порядок больше печали, чем она могла выдержать.