Вильгельм Шульц – «Подводный волк» Гитлера. Вода тверже стали (страница 21)
Париж мог бы гордиться. В декабре 1940 года его мостовые попирали ботинки сразу трех звезд германского подводного флота. В неделю, предшествующую Рождеству, там оказались Отто Кречмер, Хельмут Ройтер и Иоахим Шепке. Они были молоды, красивы и знамениты, они были почти боги, и они были в Париже! И город был приветлив и дружелюбен. Он открывал невероятные соблазны. Как будто не было войны, как будто где-то в море, всего в нескольких часах езды на поезде, не начиналась ледяная Атлантика, не погружались в черные волны транспорты и не полыхали озера соляра. А под неспокойной поверхностью не скрипели зубами их товарищи, прислушиваясь к разрывам глубинных бомб, и не сыпались на палубу осколки битого стекла с манометров, не лопались, как вздувшиеся консервные банки, корпуса лодок, наскочив на минные заграждения. В Париже царили счастье и мир. В кофейнях играл аккордеон, на Елисейских Полях прохаживались офицеры с шикарными дамами, в кондитерских подавали пирожные с жирным кремом, имевшим привкус настоящего сливочного масла. Три героя, три кавалера рыцарского креста могли себе позволить практически все. Ройтер перед отпуском как раз получил жалованье с премиальными за танкер (его третий танкер). В Париже 11 000 BRT превратились в 1,3-каратный изумруд в изящной оправе от Cartier. Подарок Анне на Рождество. У Ройтера было намерение добраться до Берлина, и пусть даже с опозданием, но все-таки вручить подарки. Для юного Адольфа он приобрел замечательный жестяной Mercedes-Benz. У него открывались все дверцы, багажник и вращался руль. Ройтер и сам был бы не прочь в такой поиграть. Это и сейчас-то было настоящее богатство, а уж в годы его нищего детства — и подавно… Наконец-то я могу позволить себе не думать о том, что это все стоит! Дом в Потсдаме я пока не куплю, а вот всякие маленькие штучки — могу позволить не хуже любого миллионера! Как бы ни было плотно спрессовано его расписание в Берлине, он обязательно доберется до Потсдама и принесет подарки, чего бы ему это ни стоило.
— Изящная вещица, — причмокнул языком Шепке, поворачивая пальцами кольцо. — Кто бы мог подумать, что для того, чтобы твоя Анна надела его на палец, сгорело заживо с полсотни хороших моряков. Говорят, камни имеют историю. Некоторые — кровавую историю, вот этот уже начал отсчет…
— Не каркай! — оборвал его Ройтер. — Не хватало еще от тебя всякую гнусь выслушивать! И так тошно. И вообще, отдай сюда! — Ройтер выдернул у приятеля кольцо и спрятал его в футляр.
— Как ты его собираешься дарить? — поинтересовался Шепке. — Анна тебя на порог не пустит, еще, чего доброго, полицию вызовет.
— Ну это уж моя забота. С англичанами как-то управляюсь и с родной полицией бог даст…
— Скажи мне все-таки, что ты так в нее вцепился? Просто мертвой хваткой… Может, деньги? — Шепке хитро прищурил один глаз. — Папаша — правая рука Шварца.[43] От такой кучи бабок нет-нет, а малая толика прилипнет… Че бы тебе не стать миллионером наконец?
— Да хрен тут поймешь, кто и чья правая рука… — Он вдруг вспомнил, как случайно подслушал телефонный разговор своего несостоявшегося тестя с этим самым Шварцем.
По обрывкам фраз, долетавших до его слуха, было совершенно невозможно понять, кто кому подчиняется. Потенциальный тесть Ройтера временами то отчитывал рейхсляйтера, как боцман нерадивого матроса, то уже через пару слов вроде как неловко оправдывался. Мутно, короче, там все у них, у финансистов.
Да уж… деньги… этим аргументом можно было сразить наповал кого угодно. Дорого бы Ройтер дал, чтобы Анна Демански была простой деревенской девушкой, такой, например, как жена того же Прина. Увидел блондинку в чистом поле, подошел, поцеловал, вот теперь дочурки народились… бла-бла-бла сиреневые сопли. Нет повести счастливее на свете… Ну не годилась Анна Демански для агитплаката. Однако такого, как с ней, он не испытывал ни с кем ни до, ни после. Было в ней что-то, что зажигало огонь в его груди, когда он сжимал в порыве страсти ее худенькое тело, когда ее лицо склонялось над ним, этот огонь вырывался куда-то вверх и сливался с божественным светом планет. Но теперь, увы! — на этом месте зияла огромная рваная рана. И первое, что приходило к нему после каждого пробуждения, неважно, на белоснежных ли крахмальных простынях отеля «Наполеон» в Бресте или на пропахших тавотом сырых тряпках под оглушающее тарахтение компрессора, была упрямая и жестокая истина «НЕТ ЕЕ!!!». Нет ее! Это осознание отравляло дни, наполняло его тупой безысходной злобой. Нет ее! И ничто не имеет смысла. Вселенная, лишенная бога, превращается в лужу мерзких гниющих помоев. Нет ее! И не о чем жалеть, ничего тебя не держит на далеком берегу. И чтобы хоть как-то исправить это, он был готов отправить на корм акулам не то что полсотни, а тысячи врагов, если бы это хоть как-то приближало миг, когда вновь можно было ощутить клокотание этого огня. Но боги были безучастны к его порывам и оставляли ему лишь одно — желание мстить, конечно же
— Дядечка! — толкнул его за локоть Иоахим. — Эй, раскинем партеечку в бридж?
— Не-не-не! — очнулся Ройтер от своих раздумий. — С Отто сядет играть только полный идиот… Он карты видит. Это мы уже проходили.
Боевое соединение, в состав которого входили Кречмер с Ройтером, вполне могло разорить все парижские казино. Математический мозг Хельмута довольно ловко зарабатывал на рулеточном колесе, и это несмотря на французское двойное «зеро», а Кречмер, оказалось, был очень сильным картежником. Лучше всего ему удавался бридж и преферанс. Редкий вечер подводники не возвращались из казино с кругленькой суммой, которую, впрочем, довольно быстро спускали за следующие сутки. Так продолжалось уже 4 дня. А Париж был, как всегда, ярким и романтичным. Красотки, выпивка, но, пожалуй, самое замечательное — в Париже, а точнее в люксе, в бельэтаже их же гостиницы, находился знаменитый медиум и экстрасенс — Расмус Ланс. В Рейхе с некоторых пор запрещалась пропаганда оккультизма. Но Париж-то все-таки не Нюрнберг. Здесь было можно все. Тем более ребятам, которые обычно-то не спрашивали разрешения у папы с мамой, разве что у Fati Karl.[44] Но этот далеко, в Корневеле, да и что бы он сказал, узнав о мелких хулиганствах своих подопечных? — «Ребята отдыхают, пусть развлекаются…» Это же не конвой упустить и не торпедой промахнуться на учениях… Здесь сам воздух такой, что в нем растворяются любые запреты. И даже гестапо работает спустя рукава.
Шепке вышел на него после беседы с одним парнем из Штирии, коротавшим отпуск здесь же. Черт его поймет, за какие такие заслуги лейтенант военной полиции оказался в Рождество в Париже. Но у австрияка, видимо, карта, что называется, «попёрла». Оракул напророчил ему, что его сын, которого еще и в проекте-то не было, непременно станет — ни больше ни меньше — гаулейтером Калифорнии. Заявление более чем смелое. И способный к нехитрому анализу человек, а Шепке был способен куда как на большее, мог из этого заключить, что: первое — Америка на свою погибель все-таки вступит в войну, второе — и до Калифорнии дойдет немецкий солдат! Швартоваться нам в Сан-Диего, братва! Ланс никогда еще не ошибался в пророчествах. Сам Фюрер, говорят, не раз обращался к нему. Шепке уже живо представлял себе скалистые берега Ла-Хойи, изрезанные мелкими фьордами прямо как в Норвегии, стальные корпуса лодок, матросы в парадке выстроенные на баке, громады наших линкоров, черный дым из труб…
Сомнительно, чтобы такой монстр оккультных наук так дёшево врал, ну прям как цыганка на базаре в Севильи. Все это еще можно понять — домик на берегу Талерзее,[45] красавицу-жену Аурелию, тут, как говорится, много ума не надо. И ограничился бы тем, что есть — солдату эти сказки самые приятные — жив и хорошо, а тут… такое громкое заявление…
Надо сказать, что Ланс был весьма мрачным типом. Он принимал посетителей в роскошном люксе «Ритца». Но даже золото вышивки портьер в его комнатах выглядело зловеще.
— Прошу вас, — инструктировал он друзей, — формулируйте вопросы корректно. Я не даю прогнозов на чувства, я не отвечаю на вопросы типа «все ли будет хорошо»? Четко определяйте, что вы хотите узнать. Недопустимо обращаться к судьбе с абстракциями. Вопрос можно задать лишь один раз. Сформулируйте вопрос, на который можно дать четкий однозначный ответ.
— Скажите, месье, какое у меня будет воинское звание через 30 лет, в 1971 году? — спросил Кречмер. — Ведь если я погибну — значит, не будет никакого, — пояснил он Шепке.
Ланс нахмурился еще более обыкновенного. Он замер, его взгляд остановился и остекленел. Несколько минут он бормотал какие-то несуразицы, а потом, как бы очнувшись ото сна, отчеканил:
— Адмирал флотилии в отставке. Вы год как на пенсии.
— Что за звание такое?
— Оставь, — прошипел Шепке, — он же не моряк — раз адмирал, значит — флотилии. Вообще-то это все равно как пальцем в небо… — ухмыльнулся Шепке. — Приходят молодые оберлейтенанты — естественно, им скажут, что спустя 30 лет все будут адмиралами. Нет… надо как-то иначе… А вот он? Будет ли он, — Шепке ткнул в Ройтера, — богат к 1971 году?