Виль Рудин – Пять допросов перед отпуском (страница 32)

— В нашем деле гарантий не дают. Пилюли от провала никем не запатентованы. Или у вас есть свой рецепт? Нет? Тогда будем ждать.

— На телефоне кто?

— Мисс Джен Бойл. Я почему-то склонен все же думать, что она явится, эта ваша певица.

— Моя? Можете нацепить эту штуку себе на шляпу!

— Простите — не понял. Что нацепить?

— Хм, это берлинский оборот. Я хотел подчеркнуть, что фрау Дитмар ко мне отношения не имеет. Хотя, если говорить честно, она действительно красивая женщина, так что майора можно понять.

— Кстати, как вы проверили, его ли рукой написан запрос?

— Проверить этого я не мог. Но все было так, как мы наметили. Мальчик был именно у него, это несомненно: Арно — это сын певицы, помните, всю обратную дорогу взахлеб расписывал, какой он добрый, этот «онкель Алексис».

— Вы, оказывается, злой на язык! — Мистер Ньюмен с любопытством посмотрел на обычно уравновешенного Лансдорфа. — А я, кажется, готов посочувствовать этим влюбленным, нет, по-настоящему, искренне...

— От меня этого требовать нельзя, как хотите. Она отступница — понимаете? Муж погиб от руки... таких вот. От руки русских. И она смеет принимать одного из них?

Такие речи мистер Ньюмен слышал от Лансдорфа впервые. Это было ново. Ведь он, Ньюмен, тоже воевал. Он тоже убил одного джерри [15] — бог его знает, кем тот был, это случилось в ночной свалке у Монте Кассино в Италии, в сорок четвертом. Ну и дипломат этот Лансдорф: до сих пор ни одного слова, ни одного жеста недовольства теми, кто убивал — как он их определил в письме? ах, да — «борцов за Германию». Сейчас этот Лансдорф готов идти с ним против русских. А когда Германия снова наберется сил? Впрочем, у Америки еще будет время поразмыслить над этим. Сейчас надо использовать их опыт, их энергию, их ненависть.

— Что же, посмотрим на эту отступницу. Вам пока нет необходимости ехать в Шварценфельз: вы можете понадобиться.

— Да, я понимаю: сейчас не до Рудельсдорфа и не до автомашины. И еще я думаю — она отлично держится, эта артистка, словно весь мир у ее ног. Почему она такая?

— Именно это и я хочу выяснить. Мне надо знать, чем она дышит. Как далеко готова пойти ради русского майора. И можно ли через нее воздействовать на майора. Только ради этого я перерыл в архивах ОКХ[16] тысячи карточек на всех Мальцанов, пока нашел образец почерка ее мужа. Именно ради этого я пошел на риск личной встречи. Так-то вот, высокоуважаемый Лансдорф.

Берлинское утро было туманным и зябким, сырость проникала под стеклянные своды Ангальтского вокзала.

Выйдя из вагона, Карин по внутреннему переходу спустилась на перрон городской электрички и тут подумала — может, лучше сначала позвонить? Как-никак, воскресенье...

Откликнулся приятный, вежливый женский голос:

— Правление общества, секретариат вас слушает.

— Я хотела бы переговорить с господином Нойман.

— Кто его спрашивает?

— Передайте, что звонит Карин Дитмар.

— Я прошу вас обождать.

Карин почему-то стало не по себе. Все же надо было хотя бы предупредить Алексея Петровича, что она едет в Берлин. Кто знает, что тут с ней может случиться. Но отступать было поздно, и она ждала, чувствуя, что рука, сжимающая трубку, занемела от нервного напряжения. Наконец там, на том конце провода, кто-то откликнулся:

— Мадам прибыла в Берлин? — у говорившего был приятный густой баритон; казалось, тембр голоса излучал успокоение.

— Да, я на Ангальтском вокзале.

— Сейчас половина двенадцатого. Надеюсь, мадам знает Берлин?

— Вполне достаточно, чтобы не заблудиться.

— Вот и отлично. Ровно в двенадцать я жду вас в Нойкельне, на Бисмаркштрассе, дом 7. Это одна из контор нашей организации. Вы доедете туда на такси или на автобусе, маршрут 175. До скорой встречи!

Если бы Карин спросили, какими улицами вез ее шофер, она не смогла бы ответить. Город сильно изменился: отдельные кварталы просто исчезли, вместо домов громоздились холмы битого кирпича, поросшие бурьяном. Издали она увидела остатки вырубленных деревьев Тиргартена; проплыла отблескивающая орудийными стволами триумфальная колонна, воздвигнутая в прошлом веке в память победы над Францией — теперь перед ней трепетал на железном флагштоке французский триколор. Потом все опять перестало быть знакомым. Вдоль улиц потянулись сложенные штабелями кирпичи из разобранных завалов, между штабелями сиротливо жались отдельные чудом уцелевшие дома. Затем они въехали словно в другой город: здесь почти все было как до войны, и лишь отдельные развалины напоминали о недавних потрясениях.

...Позавчера, когда Карин приехала с этим странным письмом к матери, та обрадовалась — откровенно, как умеют радоваться старые люди, знающие, что им немногое на земле осталось. Она долго вчитывалась в письмо, удивленно и растроганно покачивала седой головой, потом еще раз его перечитала — благослови, господь, этих добрых людей, что нашли их, ведь столько лет прошло и деньги не затерялись, кто бы мог подумать! И столько денег — он был заботливым мужем, Рудольф Мальцан... Наконец мать отдала письмо и посмотрела на Карин, будто хотела что-то спросить, но так и не решилась (у матери и в самом деле вертелся на языке вопрос, сказала ли Карин об этом письме своему русскому другу...) Все остальное было для матери ясно и несомненно: деньги — это деньги, лишними не бывают, и ехать за ними надо сразу же, мальчик пока побудет у нее. И Карин позволила убедить себя...

Но вот шофер затормозил:

— Это ваша Бисмаркштрассе. В кассу две марки пятнадцать. — Увидев в руках Карин деньги, скривился: — Фи, у нас эти не ходят.

— Как — у вас? — Карин растерялась.

— Вы же в Западном Берлине.

Разумеется, Карин знала, что столица вот уже год, как разделена, что существуют западные и восточные марки. Но чтобы так?

— Какая вам разница? Мы прекрасно обходимся этими деньгами.

— Но, майне гуте фрау, они дешевле западных. РИАС[17] в семь утра объявила сегодняшний курс: один к девяти с половиной.

Карин совсем смешалась: в десять раз дороже!

— Что это значит?

— Надо платить либо по счетчику западными, либо давайте восточными по курсу и процент за то, что я сам буду менять эти ваши бумажки в меняльной конторе.

Да, это тоже было стародавнее — война всех со всеми из-за денег. В Шварценфельзе она давно отвыкла от этого. Карин молча протянула двадцать марок — подумать только, у него такая недовольная рожа, словно ему платят не деньгами, а действительно бумажками!

Машина тут же ушла. Карин достала конверт, на котором записала услышанный по телефону адрес, но свериться не успела: к ней от стены шагнул невысокий плотный мужчина с черными усиками — он, не вмешиваясь в разговор, спокойно ждал, пока машина уйдет.

— Мадам Дитмар, если не ошибаюсь?

— Да, это я. Вы меня ждете?

— Простая случайность: вышел за сигаретами. — Он вынул из кармана пачку сигарет «Кэмэл», тут же сунул ее обратно. — Так прошу вас...

Карин не могла понять, куда она попала. Во всяком случае, это явно не контора. И на квартиру не похожа: вид в комнате какой-то нежилой, хотя все блестит и сверкает. Тревога ее еще больше возросла.

— Итак, вы и есть господин Нойман? — Карин изо всех сил старалась быть спокойной.

— К вашим услугам... — с доброжелательной улыбкой мистер Ньюмен смотрел на эту красивую женщину и с удовольствием думал, что ей удивительно к лицу этот светло-зеленый костюм, что она, видимо, прекрасно понимает, в чем прелесть ее очарования, и что от такой русский майор, пожалуй, и впрямь не отступится. Интересно, как сама она относится к русскому, насколько у нее все это серьезно. И можно ли ее перетянуть на свою сторону. И чем...

— Мадам, я прошу вас ознакомиться с бланком перевода на ваше имя. — Он достал из кармана пиджака желтый хрустящий бумажник, неторопливо развернул его, извлек бланк и протянул замершей в напряженном ожидании Карин. Одного взгляда было достаточно, чтобы узнать руку Рудольфа. И все же она спросила:

— Надеюсь, вы объясните, как это попало к вам?

— Мадам, охотно. Перевод обнаружен в архивах ОКХ, которые в последние месяцы войны были вывезены из Берлина в Баварию. Архивы только сейчас начали разбирать, в связи с созданием в Западной части страны самостоятельного государства.

— Что должна теперь делать я?

— Почти то же, что вы сделали бы на почте. Только дело в том, мадам, что мы все же не на почте. За эту сумму я должен буду отчитаться. И я просил бы вас ответить на несколько вопросов.

Карин, чуть поколебавшись, согласилась: в конце концов, посмотрим, что за вопросы, не на каждый можно давать ответ...

— Мадам вышла замуж вторично?

— Нет. Я вдова.

— Я полагал — у мужа была фамилия Мальцан...

— Мы с ним так договорились. Я не хотела менять артистическое имя, под которым уже была известна.

Ньюмен понимающе склонил голову:

— Да, прошу прощения. Мадам — артистка? Кстати, мадам известно, что артисты в Западной Германии получают гонорары значительно больше, чем в Восточной?

Карин внимательно посмотрела на собеседника. Открытое, благожелательное лицо, аккуратные усики. Только вот глаза — умные, все понимающие, — словно бы ждут чего-то. Что он хочет от нее?

— К чему этот вопрос?

— Не сердитесь, прошу вас, но мне кажется, что эта сумма, — Ньюмен взглядом показал на бланк перевода, — ненадолго вас выручит.

— Откуда вы взяли, что меня надо выручать?