Виль Рудин – Пять допросов перед отпуском (страница 24)

— С меня хватит! Кто хочет, может разговаривать с этой непотребной тварью, я не желаю. Христина, мы идем домой! — Она схватила за руку дочь и потянула к двери. — Молодым девушкам не следует стоять рядом с такими развратными особами!

Это было слишком грубо, и стоявшая до сих пор молча очередь осуждающе зашушукалась. Христина, вырвав руку, подошла к Карин:

— Фрау Дитмар, вы на нее не сердитесь. Я тоже из семьи Амеронген, но я вас люблю. От имени семьи прошу — простите. Мне стыдно за мать, но ее уже не переделать.

Карин мягко улыбнулась, обняла девушку за плечи:

— Я все понимаю, я и не думала обижаться на семью.

Фрау фон Амеронген плюнула на пол в сторону Карин и дочери, повернулась и, грузно ступая отяжелевшими ногами, молча вышла.

Заканчивался еще один день Алексея Петровича, день этот, как обычно, прошел в разъездах, встречах и разговорах с добрым десятком людей. После обеда Алексей Петрович полдня просидел в магистрате: на предстоящий четвертый квартал снова ожидалось увеличение рациона для населения, урожай зрел как никогда богатый, и надо было заранее побеспокоиться о складах, транспорте, мельницах. Алексей Петрович, правда, в бургомистре был уверен, как в себе, но у бургомистра Пауля и других забот хватало, посмотреть, как и что сделано в магистрате, совсем не мешало. На вечер осталось еще одно дело: фарфоровая фабрика. Дела и там шли неплохо, в новом цехе уже работали штукатуры, но комендант просил переговорить с инженером Каулем, как думает администрация учить людей работе на советском оборудовании, заказ на него был уже сделан.

Включив зажигание, Алексей Петрович увидел, как из подъезда магистрата выбежал Никон Евстратович, замахал руками:

— Ради бога, господин майор! Я с вами! — плюхнувшись на сиденье рядом с Алексеем Петровичем и чуть отдышавшись, принялся благодарить: — Ну, премного обязан. Выручили. Я с вами... уф!.. Когда по лестнице сбегал, словно бы кого-то толкнул и даже извиниться не успел: за вами поспешал, боялся упустить.

— А вам, собственно, зачем на фабрику?

Старик изумленно обернулся:

— Какую, извиняюсь, фабрику?

— Фарфоровую.

— А я полагал, вы изволите в комендатуру. Ах, ты, господи, вот обмишурился! — Никон Евстратович сокрушенно хлопнул себя по лбу и засмеялся. — На фабрику так на фабрику. Полковнику, даст бог, не понадоблюсь, меня не хватится.

С Тельманштрассе Алексей Петрович повел машину через Баумшуленвег, проскочил по набережной вдоль Заале, выбрался на старинный мост князя Альбрехта, а когда попал на ту сторону, погнал машину на все шестьдесят: тут не было опасных перекрестков, поворотов и крутых спусков. Искоса посматривая на старика, Алексей Петрович несколько раз порывался завести разговор и все не решался. Наконец спросил:

— Никон Евстратович, у вас, говорят, два сына?

Старик встрепенулся, обернул удивленно лицо:

— Есть, а что?

— Сколько им?

— Старшему двадцать один, младшему шестнадцать.

— Жена-то у вас немка?

— Так где бы я здесь русскую нашел? Я ведь не князь, не граф, а сюда из России бежали особы женского пола только титулованные либо же богатые.

— И как ваши дети считаются — немцы или русские?

Никон Евстратович вздохнул.

— Как вам сказать... Я вот по отцовской линии считаюсь немцем, по материнской русским. Тут главное, как сам себя чувствуешь... Я вот немецкого гражданства не принял, хотя право, после женитьбы на немке, имел. А дети в такое, знаете, время родились и росли... Пришлось их по матери немцами записать. Да и привычки, и манеры у них чисто немецкие.

— Но язык наш они знают?

— Старший овладел — с моей помощью. Ныне переводчиком на шахте «Кларисса» при русском инженере состоит.

Алексей Петрович, слушая старика, прикинул: если бы они с Карин поженились, да увез бы он их с Арно в Союз, так лет бы через пять мальчишка, поди, все наши ухватки перенял: и по-русски бы шпарил, и свистеть в два пальца, и шапку бы набекрень...

— А вы, Никон Евстратович, в Россию думаете возвращаться?

Старик несколько мгновений внимательно смотрел на Алексея Петровича, с сомнением покачал головой:

— Пустят ли?

— Отчего же не пустят? Вы, сколько я знаю, фашистом не были, от белогвардейской эмиграции отмежевались, а гражданская война — это уже история. Вон, из Франции после сорок пятого сколько бывших эмигрантов вернулось.

— Правда? Верно ли вы говорите? — Никон Евстратович как-то судорожно вздохнул, и Алексей Петрович понял, что задел больное место.

Наконец подъехали к фабрике. Никон Евстратович, чуть тронув Алексея Петровича за рукав, посмотрел на него умоляющими глазами:

— Надеюсь, господин майор, вы не шутили?.. Насчет России.

— Разумеется, не шутил. Напишите ходатайство, хоть завтра. Отправим в Москву. И от себя поддержим. Так пойдемте?

— Дозвольте здесь остаться, в машине. Что-то я разволновался...

Никон Евстратович и впрямь разволновался. Сам того не зная, Алексей Петрович коснулся кровоточащей раны.

Старший сын Никона Евстратовича, Юрген Каульбарс, действительно выучился у отца русскому языку и сейчас присох к капитану Виктору Авдюшко, русскому инженеру на «Клариссе», мечтал стать горняком. С младшим же, Гельмутом, вот уже год как сладу не стало: бросил работу в автомастерской, куда отец его пристроил в ученики, связался с какими-то дружками, промышлявшими на черном рынке, несколько раз ездил тайком в Западный Берлин за американскими сигаретами и французскими духами — словом, отбился от рук. На упреки отца не отвечал — или отмалчивался, или уходил из дому, хлопнув дверью. С какой болью узнавал в нем Никон Евстратович самого себя, был и он в такие годы нетерпим, и слушать никого не желал, и силенки было побольше, чем умишка: парнишке-то всего шестнадцать, а вон какой вымахал, и плечи какие, и кулаки... В мае, когда Никон Евстратович его однажды поприжал, Гельмут огрызнулся:

— Честь, совесть, достоинство! Болтовня все это! Ты вон на Россию свою чуть не молишься. Что же тебя туда не пускают? Хочешь, чтобы и меня, немца, твои новые друзья в Берлин, немецкую столицу, не пускали? Ездил и буду ездить! Куда хочу, туда и поеду! Я свободный человек — что мне нравится, то и стану делать!

И после того разговора исчез парень, и Никон Евстратович никому не сказал об этом. Кому же пожалуешься, что не удержал в руках родного сына?

За эти две недели, что Лансдорф не был в Шварценфельзе, погода окончательно испортилась. Впрочем, он знал об этом. По саксонским газетам он тщательно следил за тем, что творится в Шварценфельзе, и уж конечно заглядывал в сводку погоды. Так что вместо макинтоша он взял черный плащ-дождевик и теперь чувствовал себя великолепно. В тяжелых сапогах на толстой подошве он уверенно шествовал по лужам и мчавшимся поверх асфальта дождевым потокам. Он знал, что сможет переночевать у тетки, и это было хорошо, потому что в гостинице в любой момент можно нарваться на полицейскую проверку, а завтра с утра предстояло съездить в Рудельсдорф. Майору Ньюмену донесли, что некий русский офицер мечтает купить «мерседес», и Лансдорф должен помочь воплотить мечту в действительность. Правда, за «мерседесом» — отличной сохранности машина, и цена сходная, даже, можно сказать, бросовая, — придется съездить в Берлин, на Потсдамерплатц. Правда, тот дом, где стоит машина, на той стороне площади, на американской, но русскому знать об этой тонкости не обязательно. Если же не захочет русский сейчас ехать в Берлин, засомневается или денег не хватает, бог с ним. В другой раз надумает, сам в Берлин и прилетит, а Лансдорф ему свой телефон оставит. За такую цену русский нигде больше «мерседеса» не купит. А жадность, она всем свойственна. Только бы не переиграть с этим русским...

Дома у тетушки никого не оказалось.

На кухне Лансдорф, — у него теперь был свой ключ, — нашел яйца, сосиски, и через несколько минут в воздухе аппетитно запахло. Но едва Лансдорф тут же, в кухне, принялся за еду, как явился Райнер, какой-то невеселый, сумрачный. Лансдорф, дожевывая сосиску, внимательно посмотрел на него.

— Я тут кое-чем попользовался, будешь со мной ужинать?.. Да ну, не сердись. Я с дороги, словно собачонка, проголодался. Я все это отдам деньгами, если хочешь, или в коммерческом магазине возьму, только не дуйся.

Райнер буркнул, глядя куда-то в сторону:

— Я не дуюсь, и покупать ничего не надо.

— Ах, боже правый! Говори толком, что случилось и не смей нюниться!

— Христина от нас ушла.

Лансдорф положил на стол хлеб, вилку. Отодвинулся от стола, облокотился спиной о подоконник. Мальчик стоял перед ним, прижавшись к дверному косяку и понуро опустив голову.

— Что случилось? С мамой поссорилась? — Прищурился, с сомнением покачал головой. — Из-за чего?

— Не знаю. Меня дома не было.

Лансдорф снова принялся за еду, но жевал без всякого аппетита: настроение испортилось. Вот взбалмошная девчонка! Хорошо, что не взялся ее перевоспитывать, а то эта пятнадцатилетняя правоверная коммунистка, чего доброго, написала бы сейчас на него донос, что не так мыслит, как предписано в Восточной зоне. На мать, надо думать, не напишет. Как бы не пришлось уходить из этой отличной квартиры. Вот ведь несуразица какая!

Фрау фон Амеронген пришла поздно вечером, долго и нудно вытирала в прихожей сырые туфли, что-то бормотала вполголоса, чуть слышно постукивала шпильками о стеклянную полочку у зеркала. Войдя в комнату и увидев Лансдорфа, не удивилась: она знала, что племянник — какой-то корреспондент и вечно колесит по Зоне.