Виль Рудин – Пять допросов перед отпуском (страница 12)

Ньюмен знал, что человек этот в последние два года войны командовал подводной лодкой и дослужился до чина корветтенкапитана, что соответствовало сухопутному майору. Знал Ньюмен и о том, что завербовали его в Баварии, там же окончил школу и работал в Восточной зоне, где проявил себя отлично: был хладнокровен, умел находить общий язык с русскими, даже мог, не пьянея, пить русскую водку в том же количестве, что и русские. Какие именно задания выполнял немец в Восточной зоне, Ныомену не сообщили, не сочли нужным, да этого ему знать и не требовалось, но услышать от него самого трактовку собственной военной биографии было интересно, и Ньюмен после первых общих вопросов о дороге, самочувствии, гостинице попросил рассказать о себе — то, что он считает нужным.

Лансдорф — так звали этого немца — согласно кивнул:

— Постараюсь быть кратким. Родился в 1907 году в Штарнберге под Мюнхеном, на самом берегу Штарнбергского озера, его еще называют Вурмзее, Червяк-озеро, оно и в самом деле длинное и узкое. Собственно Штарнберг — родина моей матери. Отец, фрегаттенкапитан Зигмунд фон Лансдорф, командовал эсминцем. В 1918 году, когда в Киле взбунтовались красные матросы, отец пытался помешать им захватить корабль и был расстрелян. Сам я окончил военно-морское училище в тридцать втором году, до сорок пятого плавал на подводных лодках. В сорок первом принимал участие в перехвате русского каравана из Таллина в Кронштадт в самом начале операции, пока караван не втянулся в Финский залив. Как командир торпедистов получил награду — у нас говорили Э-КА цвай, «Железный крест» 2 класса — за торпедирование двух транспортов. Потом мне дали подводную лодку...

Лансдорф не то чтобы замялся, но на какую-то долю секунды споткнулся: стоит ли рассказывать этому пухлому американцу с кокетливыми усиками, как он пускал на дно американские и английские суда в Северном море?

— Последнее задание я получил в апреле сорок пятого. Русские стояли уже у Берлина, но наши еще держались в Восточной Пруссии, у Кенигсберга. К сожалению, когда мы пришли за командующим, все уже было кончено: русские поставили на берегу пушки и в упор расстреливали на Фрише Нерунг всех, кто не хотел сдаваться. Я смотрел в перископ: Фрише Нерунг — это песчаная коса шириной два и длиной пятьдесят километров, она тянется от Кенигсберга в сторону Данцига параллельно берегу, и там нет никаких укрытий. Вот на этой косе вперемешку живые с дважды и трижды убитыми, горящие танки, обломки машин, подбитые пушки и еще бог знает что, и каждые полсекунды в этом месиве вскидывались столбы артиллерийских разрывов и авиабомб. Ад, сущий ад...

Ньюмен, чуть прикрыв глаза веками, внимательно слушал и даже, пожалуй, не сам рассказ, а интонации. К русским отношение отрицательное, но без той лютой злобы, которая характерна для бывших эсэсовцев или работников гестапо. Этот, пожалуй, сможет оценивать русских достаточно объективно — как раз это от него и требуется, учитывая специфику предстоящего задания. И все же не договаривает, что в сорок втором и сорок третьем потопил в Северном море четыре транспорта союзников — корабли шли в Мурманск — и был отмечен еще двумя крестами. Деликатный какой — распространяться об этом не стал...

Голос Лансдорфа звучал все так же ровно:

— Мы ушли в свободный поиск... О том, что Гитлер покончил жизнь самоубийством и что Германия капитулировала, я узнал в открытом море. Я представил себе, как ликуют союзники, и полчаса не пускал к себе помощника. Пока лицо не пришло в норму. Потом приказал всплыть, и мы полдня наслаждались покоем, солнцем и теплом. Понимаете? В небе ни одного самолета, не надо думать, что тебя в любую секунду могут забросать глубинными бомбами, что надо будет молниеносно погружаться, что где-то, быть может, таится русская подводная лодка, которая неделю уже охотится за тобой... Тишина и покой...

Потом встал вопрос: куда идти? Я сказал команде: «Сдаваться в плен смысла нет. Я решил идти в Швецию. Это нейтральная страна, и через несколько месяцев мы спокойно вернемся на родину». Мы пошли открытым ходом на Мальме, только остров Борнхольм, занятый русскими, прошли под водой. Километрах в тридцати от шведского берега нам встретилась рыболовная шхуна. Капитан, толстенный, огромнейший детина, под которым гнулись доски мостика, обругал нас по-шведски и по-немецки и сказал, что шведские власти лодку заберут себе и даже спасибо не скажут, а нас через сорок восемь часов выдадут русским. Дня три мы болтались в открытом море: идти было некуда. Все немецкое побережье Балтики было занято русскими, а к ним я попадать не хотел. Днем и ночью я слушал радио — датское, шведское, норвежское, английское, даже русское. Наконец узнал, что Любек — у англичан. Ночью 13 мая мы стали на якорь в полумиле от берега против Травемюнде. Это город в устье Травы, сам Любек дальше, вверх по течению. Я объявил команде, что теперь они могут отправляться на все четыре стороны. Когда все съехали на берег, мы со штурманом уничтожили код и судовые документы, а лодку затопили. Я опускаю технические подробности: полагаю, они не интересны. В Любеке я раздобыл штатский костюм, благо союзники оставили в обращении старые деньги, а у меня этого добра было порядком. Две недели я добирался до Штарнберга, еще месяц спокойно жил у матери. Потом американская комендатура взяла меня на учет как бывшего офицера. Остальное вы знаете — не так ли?

Остальное — это мытарство с работой; это медленная, настойчивая обработка; это вербовка человека, загнанного судьбой в угол; это разведшкола. Все это Ньюмен действительно знал и притом куда детальнее чем все предыдущее.

Да, человек оказался интересным и с характером. Ньюмен вдруг подумал, что этот бывший корветтенкапитан принесет ему удачу. Ньюмен знал за собой эту слабость — смесь суеверия и импульсивности, иногда просыпавшихся в нем, относил их за счет своих немецких предков, стыдился этого свойства своей души и при всем при том никогда не поступал вопреки своему внутреннему голосу. «Удача придет с этим человеком», — твердил сейчас внутренний голос Ньюмена. «Почему такая уверенность?» — спрашивал Ньюмен себя. «Не знаю», — отвечал он сам себе. — «Не знаю». И чтобы не погасить этой внезапно возникшей веры, не задушить ее в самом себе, майор Ньюмен выложил на стол несколько крупных банкнот с черной буквой «Б» в углу, свернул разговор на веселую и чисто товарищескую болтовню о недельном отдыхе, о ресторане и об осторожности в выборе временной подружки и тут же отпустил немца. Удача — как она нужна была майору Ньюмену и как легко ее спугнуть!

Ньюмен присматривался к Лансдорфу ровно неделю, и всю эту неделю в нем крепло первоначальное убеждение, что с этим человеком ему повезет. Да, это невесть откуда взявшееся убеждение не проходило, и сегодня с утра Ньюмен решил, что немца пора отправлять в русскую зону. Отправлять без задания, просто в ознакомительный маршрут. Пусть посмотрит город, округу, пусть заведет знакомства, навестит родню...

По пути на эту последнюю перед отправкой встречу с Лансдорфом майор Ньюмен купил вечерний выпуск «Тагесшпигеля» и сейчас, ожидая немца, просмотрел газету.

Вся первая полоса была заполнена сообщениями о том, как сегодня днем «красные когорты ринулись на штурм Западного Берлина» и как «героически действовала западная полиция, отражая этот бешеный натиск». Были и фотоснимки побоища. Глядя на них, Ньюмен думал о жене и дочери; все же зря их отправил, что там ни говори. Уж он-то знал, как все произошло: никакого штурма не было. Просто Сенат Западного Берлина пригласил молодежь, прибывшую на слет из Восточной Германии, посетить эту часть города, чтобы убедиться, как отлично налажена в нем жизнь. И молодежь пошла, но не поодиночке, как предполагалось, а стройными колоннами, с оркестрами, с песнями... Тут-то и пришлось бросить против них полицию. Словом, неприятная история: пригласили гостей и избили их в своем доме.

Лансдорф явился ровно в семь, как и было назначено.

Глядя на его стройную, подтянутую фигуру, Ньюмен вдруг с сожалением подумал, что сам он, несмотря на свой ежедневный теннис, начал подозрительно полнеть.

— Итак, господин Лансдорф — пора?

— Я готов.

— Никакого задания не будет. Просто осмотритесь в Шварценфельзе, что и как. Обратите внимание на Рудельсдорф — от города до деревни идет автобус. Там русские казармы...

Сколько раз он уже инструктировал таких вот агентов, то бишь «доверенных лиц», их теперь так называли. Сколько раз они уходили от него, уверенные в себе, в своей неуловимости... И сколько из них не возвращалось из первой же поездки! Разумеется, бывшему корветтенкапитану знать ни о чем подобном не полагалось, пусть себе едет, как те, до него, уверенным и спокойным...

— Навестите вашу тетушку, я разрешаю. Выехать надо будет завтра-послезавтра. Все деньги с собой не берите, лучше отправить их из Восточного Берлина на свое имя в Шварценфельз, до востребования. А то в поездах бывает контроль, и большая сумма вызовет подозрение... Вернетесь, — потолкуем, что делать дальше...

Уже попрощавшись, уже пожав теплую, мягкую ладонь американца, Лансдорф неожиданно ткнул пальцем в газету, оставленную Ньюменом на столе: