Виктория Вольская – Разворошивши, улыбнись! Сборник короткой прозы (страница 4)
– Это одна из привилегий моей работы – у меня друзья по всему земному шару. – Сказала мама недавно, сидя за туалетным столиком, мастерски разукрашивая губы помадой. – И ты, Роза, если добьешься Джульетты, будешь сиять.
– Мне до этой роли как до небес, мама, да и к тому же я сомневаюсь, что мне вообще хочется играть в театре.
– Конечно, хочешь! Что за вздор? И вообще, милая, ты не пользуешься и половиной тех возможностей, что перед тобой маячат. Давай замолвлю за тобой словечко перед Тверским? Ведь ты моя дочь, дочь Лидии Михайловны Смирновой! Да, непременно, мне надо что-то с твоей стагнацией делать, нужно уже с университетской скамьи везде свой нос совать, везде показываться.
– У меня пока есть время, я еще учусь. Ты не говори с Тверским обо мне, это будет нечестно по отношению ко всем ребятам.
Роза сидела на кушетке, читая учебник французского; она тогда подняла глаза на мать и начала рассматривать восковую фигуру из музея мадам Тюссо в отражении – эти щеки, обильно намазанные румянами, эти алые губы, эти синие веки.
– Милая, я все же поговорю с Тверским, не обижайся. Ты не уверена в себе, это нормально для твоего возраста, но все пройдет, как только на твои плечи ляжет грандиозная роль. – Лидия Михайловна говорила и говорила, напомаживая двигающиеся вверх-вниз губы. – А что насчет живописи? Ты говорила, что Лазурный берег тебя впечатлил, и что ты захочешь его перенести на холст, чтобы осенью любоваться. Уже написала?
– Ты запомнила? – Удивилась Роза, на радостях откладывая учебник в сторону.
– Ну, конечно, я ведь обещала твой хост одному господину, которого зовут Жюль, кажется. Так что? Ты его начала или уже закончила? Как будет славно, если он тебе удастся, Роза, потому что тогда я смело смогу людям говорить, что ты у меня талантливая особа!
Роза откинулась на спинку кушетки и отвела глаза от лица матери, уронила правую щеку на мягкую обивку, а потом спросила, впрочем, без грусти в голосе, как же мать сейчас говорит о ней людям.
– Особа с большим будущим.
– Vous devriez être un Oracle. – Изрекла Роза, вставая с кушетки и подходя к окну, любуясь улицей. 7
– Ой, Роза, опять ты по-французски! – Лидия Михайловна нахмурила тонкие брови лишь на секунду, чтобы потом рассмеяться почти вслух. – Оракул, не Оракул, а яблоко от яблони никогда далеко не укатывается, поэтому, конечно, будущее у тебя большое. Так пейзажа нет?
– Нет.
– Ну, пусть не пейзаж. Я видела у тебя портрет Альберты Ильиничны, кажется, он неплох. Почему бы тебе не арендовать место, не выставить его на неделю-другую, авось и привлечет чье-то внимание? Не понимаю, чего ты боишься, право! Роза, запомни, двадцать лет – это лучшее время, чтобы действовать, а потом, знаешь ли, уже муж и дети, морщинки тут и там, складочки, рассыпавшиеся ожидания…
Роза не слушала, что говорит мать, вместо этого она рассматривала упавший на ковер учебник французского, на белые листы, все испорченные черными символами, таблицами, иллюстрациями, и перебирала в голове все те дела, что ждали её завтра. Когда Лидия Михайловна подошла и стала рядом, Роза поежилась неловко, заломив за спиной руки.
– Не грусти, милая. Знаешь, как я рада буду, когда увижу в тебе Джульетту? Ты уж постарайся в университете, хорошо? Ты старайся, а остальное за мной. Так что мне сказать Франческе?
– Франческе?
– Актрисе из Лиона, которая приехала с сыном.
– Ах, да…
– Сегодня приглашают в семь. Поедешь? Ты могла бы надеть то чудесное белое платье, оно к твоим глазам подходит, ты становишься почти что куколкой!
Все слова матери сопровождались сопутствующими эмоциональному тону сцены мимикой и жестами: когда было грустно, Лидия Михайловна склоняла голову чуть набок, отчего её лицо принимало совершенно наивный вид, а если доходило до чего-то кислого или горького – того, что должно было тронуть и растормошить – то она активно жестикулировала, активно шагала по комнате или так же активно стояла, носком туфельки стуча по полу, касаясь то и дело волос, тормоша их, превращая в подобие вороньего гнезда. Тётушка Альберта менее манерна, чем мама, давно решила про себя Роза.
– Тебя послушать, так я звезда ярче Полярной. Послушай, мама, Тверской пусть и директор, но глаз у него точно замылен. Радостин мне всегда массу замечаний делает, говорит, что на сцене мне не место, мол, до тебя, как до Луны мне.
Лидия Михайловна не смогла сдержать довольной улыбки – та, скользнув на губы, придала их красной линии странную изогнутость, противоречащую треугольности бровей.
– Плевать на Радостина, он профан. Знаю я таких всезнающих преподавателей, ей-Богу, от них только вред. – Мама помолчала, качая кудрявой головой. – Так ты согласна ехать? Поверь, этот молодой человек тебя приятно удивит.
Роза не хотела ехать, но поддалась на уговоры матери и спустя четверть часа уже крутилась перед зеркалом, примеряя те самые туфельки на киттен-хилл. А потом, ближе как раз к половине шестого, когда уже надо было выходить, позвонил Геннадий Викторович, и Роза осталась дома в одиночестве: притворилась больной; весь вечер она провела в своей комнате, обнимаясь с сырой подушкой, ей сообщая все то важное, к чему мать отнеслась бы если не с равнодушием, то с прохладностью.
Но вот мазнул по её лицу луч солнца и она, тяжело вздохнув, встает со скамейки и идёт в сторону трамвайной остановки; идет, волоча ноги и мысли о том, почему же Гена отменил занятие? Ей навстречу мчатся со скоростью света мушки всякие, тополиный пух, пыль – все то, словом, что заставляет недовольно морщиться; навстречу мчатся и люди тоже – дамы в цветастых платьях из ситца, мужчины в тоненьких полосатых рубашках, детишки в красных, желтых, зеленых кофточках, на животы которых приклеены почти одинаковые аппликации с волками, зайцами, всякими там погодишками – и их вид тоже заставляет Розу морщиться, хотя и менее недовольно. И все же ей неймется, думала она, и все-то ей не нравится: люди, люди-то тут причем? Ведь они просто прохожие, с которыми, сколько их не зови, ты едва ли встретишься на следующий день, а она все равно на них злится. Было бы из-за чего, а ведь только урок отмененный… Роза шла, вспоминая Гену, и дошла бы в воспоминаниях до бедной его коленки, если бы не лязг подъезжающего трамвая. Вот она внутри, вот видит свободное местечко и мчится к нему на всех порах, но, увы, ей суждено было остаться на своих двух; ух, как сердито она глядела на занявшее её место мальчугана, держащего в руках огромный леденец, размерами превосходящий голову сидящей тут же, но у окна, женщины с красной брошью на жакете!
Трамвай понесся по рельсам, руководимый водителем по имени Зоя; если бы не кондукторша Таня, то Роза бы и не узнала о существовании Зои, она б всю дорогу думала, что трамвай ведет только лишь некто. Да, едешь себе, рассматривая в огромные окна прямоугольной формы небо, все усыпанное облаками, и знать не знаешь, что тебя везет человек и, – женщина! – Зоя! Не некто, а Зоя какая-то там. Роза, пусть и находилась в середине вагона, все равно могла видеть водителя, и, устав от вида облизанного и надкусанного со всех сторон леденца (о, а как красив он был, когда оставался пропорциональным!), она принялась рассматривать спину и плечи женщины, одетые в темно-синюю кофточку и неоново-желтый жилет – почти такой, какой был на кондукторше. Ведь у всех водителей есть имя, как и у всех кондукторов есть имя; но почему никто, зайдя в вагон, не спрашивает имя, а просто покупает билет и утыкается то в газету, то в окно, то ещё куда-то; можно, подойдя к кондуктору, спросить, как у него дела и не тяжело ли ему на ногах стоять, но никто не делает этого. Боятся они, что ли, спрашивала себя Роза, и отвечала утвердительно, основываясь на своих чувствах: она бы не подошла и не спросила как раз потому, что боится. Как по мановению волшебной палочки вдруг появилась перед кондукторшей бабуля с серенькой шляпкой на голове; и начала бабуля говорить с кондукторшей так, будто эта Таня была её давней знакомой, хотя такого, разумеется, быть не могло: Тане, наверное, минуло недавно двадцать, а бабуле девяносто (не недавно, а давно), отсюда вывод, что едва ли они ровесницы. Роза выпуталась, облегченно вздыхая, потому что говорить с кондукторами о жизни – это прерогатива бабушек. Вот, почему все в вагоне внутри самих себя сидят! Они знают, что вот-вот зайдет в вагон серая шляпка и, подойдя к кондуктору, развеет его скуку улыбкой и «ой, милой, а раньше…». Все эти люди, чьим мыслям нет интереса до имен, не жестоки, а просто воспринимают действительность чуть проще: ну, не знаешь ты имени, наплевать!
Роза заметила, что в русых волосах водителя застряла грубая брошь в виде цикады; или не цикада то была, а стрекоза? Но, наверное, все же не стрекоза, что ей делать на голове-то, не быть же ей символом красоты и богатства? То ли дело цикада! Нет, стрекозы ей, Розе, не были противны, разве что давным-давно именно стрекоза врезалась в её лоб во время купания в реке.
Трамвай плыл и плыл куда-то вперед, обгоняя то и дело автомобили и велосипеды, оставляя позади себя то парк, то магазин, то булочную: о, вот и та самая, в которой на прошлой неделе случилась, по вине зефира, полуприятная встреча с Геной! Роза проводила её грустным взглядом, вспоминая в очередной раз умоляющий скрип дверей и «как мило, что Вы так о жене заботитесь!», а потом она вернулась, авантюристка, к блаженной идее уйти в плаванье. В вагоне было душновато почти так, как наверняка в тропиках или Африке бывает душновато; порывы ветра рвано касались волос Розы, трепали их. На чем она остановилась? На Вероне, на ресторанчике. Нет, а что, если она уехала бы в Индию или Африку? Да, в Африку! Ту самую, где люди, чья кожа похожа на горький шоколад (горький Роза не любит, она больше по молочному), где солнце печет круглый год и где вайдовое небо на закате заполняется авантюриновыми и жонкилевыми облаками: вайдовый цвет – это ярко-синий, аванюриновый – красный, почти багряный, а жонкилевый… жонкилевый – это желтый. Зачем она все усложняет? Нахваталась словечек в своих энциклопедиях, а потом лепит, вставляет невпопад, и кажется глупой: да, почти наверняка она кажется клоунессой, которая ничего толком о жизни не знает, а только лишь занимается профессионально начетничеством.