Виктория Вита – Этот сильный слабый пол (страница 2)

Дверь приоткрылась и в проёме нарисовались пурпурные щеки Татьяны. Она по виду была типичная кустодиевская купчиха, шикарная и позитивная, но весила килограмм на двадцать меньше, чем красавица на известной картине.

– Ну что, хозяйка, стоишь, как памятник? Где фарфор? Где турка с кофе, наполняющая смыслом жизнь бедного гинеколога? Хорошо хоть я бутерброды с сыром принесла, а то сами голодаете и других морите.

– Мы не голодаем, – обиженно произнесла Варвара и достала из анналов своего стола вафельный тортик.

– Ну, понятно, – продолжала Татьяна, вместо японского фарфора, о существовании которого они обе, конечно, знали, но «кофию» из него никогда не пивали, расставляя дежурные чашки, выбирая среди них наиболее целые и чистые. Задача была практически невыполнимой, так как в их ординаторской одно напрочь исключало другое.

Наконец поиски увенчались, пусть сомнительным, но все же успехом. Была найдена пара разномастных, относительно чистых чашек, где трещины, конечно же, были, но зато отсутствовали сколы и, соответственно, не было явного риска порезаться во время потребления живительного напитка. Чайник призывно урчал – это вместо турки, а вместо зернового свежемолотого не самый плохой растворимый. Татьяна придирчиво рассматривала дату годности на коробке с тортиком и полувопросительно-полуутвердительно прокомментировала:

– Наверное, бабулька какая-нибудь угостила.

– Ага, – кивнула Варвара, – из пятой палаты, с переломом шейки бедра. А как ты догадалась?

– По дате изготовления. Срок годности истек неделю назад. – Татьяна разливала кипяток в чашки, поставив их, на всякий случай, на безопасное расстояние от себя и Варвары. Варвара удивленно наблюдала за ее манипуляциями.

– Ну, если у чашки трещина проникающая, а не поверхностная, то от кипятка чашка может лопнуть, а я не хочу из вашего отделения перейти в ожоговое. – Татьяна была горда собой. – А насчет бабушки совсем просто: они помнят войну, послевоенное время, застой и перестройку и поэтому все покупают про запас. Но все равно, такой торт годен к употреблению, там нет крема. Неделя – это не катастрофа для здоровья, а тем более для жизни.

Ни умолкая не на секунду, Татьяна покрошила весь торт на порционные кусочки, развернула бутерброды – оставив их на упаковочной фольге, так как спрашивать о наличии тарелок на фоне такого «чашечного изобилия» она посчитала верхом неприличия. И, забив рот куском вафельного торта, вдруг спросила: – Варь, у тебя коньяка нет?

– Здесь нет. – Варвара, до этого с недоумением наблюдавшая всю нездоровую суету при накрытии «поляны», теперь просто ушла в астрал. Вернул к действительности ее следующий вопрос Татьяны:

– А вообще что-нибудь такое эдакое, покрепче?

– В семь утра? Покрепче? – В голосе Варвары явно звучало сожаление о том, что она явно поторопилась вернуться в этот мир. – Можно, конечно, попробовать спирт выжать из стерильных одноразовых салфеток, а еще их, наверное, можно просто пожевать. Я, правда, никогда не пробовала, но какие наши годы…

Ответ Варвары произвел должное действие. Татьяна проглотила кусок и произнесла своим обычным голосом, без елея и какого-либо сюсюканья:

– Варь, ты бесплодна, то есть у тебя никогда не будет своих детей. Все результаты пришли еще вчера, все по нулям. Извини, перед дежурством не могла тебе все рассказать.

Варвара чуть прикрыла глаза, стараясь понять услышанное. Несколько слов, действие которых, наверное, можно было сравнить с ледяным душем, лавиной, которая накрыла ее какой-то страшной безысходной пустотой. Переспрашивать, выяснять, что именно не так и неужели ничего нельзя сделать, было незачем. Тот голос, который вынес окончательный вердикт, ни давал не малейшего шанса. Впрочем, разве она сама об этом не догадывалась?

У нее за плечами была пара романов. Один случайный, короткий, в котором она пыталась забыть свое недолгое замужество и позорный, с выворотом души наизнанку, развод. Потом, правда, был еще один роман, долгий и болезненный, именно тогда в ее душе что-то надломилось и «любовь», или как это там теперь называется, ей стала не интересна, а физиология, иногда пытающаяся напомнить о себе, была задавлена «ударной трудовой деятельностью». Но ведь все же было и замужество, и романтические отношения, и ничего…, беременности не было. Давно хотела обследоваться и боялась, боялась услышать именно эти слова, что ничего не может быть. Но, может, тогда, когда была моложе, еще что-то можно было исправить, а сейчас… Смешно. Пенсия не за горами. В этом возрасте люди с внуками гуляют, а тут проснулась! Здрасте, мы созрели для материнства…

– Варвара Семеновна, вам плохо? – дуэтом спросили ординаторы, испуганно прижавшись друг к другу. Татьяны уже в ординаторской не было. Она незаметно выскользнула за дверь и буквально растворилась в бесконечных коридорах старого здания клиники.

– Нет, коллеги, спасибо, все хорошо, – и в подтверждение своих слов она постаралась улыбнуться, чем, судя по лицам молодых врачей, еще больше их напугала. – Нет, действительно все хорошо. И вообще садитесь перекусите, а то сейчас налетят из дома «неуспевшиепозавтракать» и вам даже фольги от бутербродов не останется.

Больше приглашать не пришлось. Молодые, здоровые, голодные, далекие от проблем старшего поколения, да у них и своих с лихвой хватает, ринулись к столу, как будто от этого зависела жизнь всего человечества.

– А вы, Варвара Шеменовна, – с забитым ртом едва смог выговорить Степушка.

– Спасибо, Степан, я с Татьяной Григорьевной, с гинекологии перекусила, и еще там кофе, и чайник, наверно еще не остыл…, – Варвара как-то слишком быстро встала из-за стола. Молодые врачи дружно перестали жевать и с недоумением воззрились на нее. – Ешьте, ешьте, – вторая улыбка получилась более удачной, и дружное жевание тут же возобновилось.

Говорят, что человек не может ни о чем не думать. Теперь Варвара знала, что такое может быть. В голове было пусто, просто ни одной, даже самой захудалой мысли. Наверно, надо выйти в коридор и чуть проветриться, сейчас начнут все собираться на утреннюю конференцию в отделении, а затем общебольничная, и нельзя всех пугать своим видом. В конце концов, никто не умер, и не она первая, не она последняя. Ну, что ж, заведу еще одного кота, а лучше двух, и мы все вместе будем медленно стареть. А то пеленки, распашонки, детский сад, школа – одна головная боль…

И вдруг Варвара ясно, очень ясно почувствовала, что если сейчас она не выберет другую тактику мышленья, то все закончится банальными слезами, и не просто слезами, а реками, морями слез от жалости к себе, к своей собственной глупости и лени, которая не позволила все решить вовремя. Она широко распахнула дверь и почти выпала в еще сумрачный коридор. Марфа Васильевна стояла буквально в двух шагах от двери и всей своей позой просто излучала ожидание.

– Ну вот, а я тут стою и думаю, когда ж вы-то появитесь? После того, как гинекология вся в красных пятнах выскочила из кабинета, а потом эти два мальца туда ввалились, ну, думаю, вы там с ними долго не продержитесь и скоро здесь сами будете. Только в одном ошиблась: думала вы плакать будете, а вы молодец, видно, трудно, но держитесь… – Марфа Васильевна чуть перевела дыхание и продолжила: – только вы ничего сейчас не говорите, потому что точно слезы польются, они и так, видно на подходе, а на конференции сидеть заплаканной, с красным носом и опухшими глазами, это mauvаis ton.

У Варвары от неожиданности мгновенно высохли уже подступившая к горлу сырость.

– Дурной тон, – перешла на родную речь санитарка, – хотя я думаю, вы меня и так поняли. И еще, я не ваша фея-крестная, да и вы, Варвара Семеновна, далеко не Золушка, и все же я вам тут написала свой телефон: ну, бывает такое, что совсем не к кому обратиться, а все очень, ну совсем очень плохо так вот тогда и позвоните, а если вдруг все хорошо, хотя, думаю, это не ваш случай, тогда звоните обязательно.

Марфа Васильевна сунула в Варварину ладонь скомканную бумажку и, как-то неуловимо кивнув головой, легко подхватив ведро и швабру, двинулась в глубь коридора.

Утренняя конференция на отделении напоминала небольшой переполох в курятнике. Говорили все, кто о прошедшем вечере, кто о планах на предстоящие выходные, кто о последних новостях: цены, Украина, Америка, Евросоюз – там было все по-прежнему, цены росли, Украина билась в националистической истерике, Америка и Европа дружили против России. В меньшей степени интересовались пациентами. Отделение не хозрасчетное, здесь в основном лежали забытые близкими и Богом старики, лица, кроме прописки, не имеющие ничего и «гости нашего города» посетившие его улицы в роковой для них час. Почти как у Тютчева: «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые». Минуты, конечно, для них явно оказались роковыми. Нечего путать духовное и материальное, и как закономерный итог – койка на второй хирургии. А Тютчев, Варвара очень любила Тютчева и вообще русскую поэзию девятнадцатого и начала двадцатого века.

– Что вы там все бормочете, Варвара Семеновна?

Гул в ординаторской прекратился, и воцарилась недоумевающая тишина. Еще никогда Иван Федорович, свежеиспеченный как кандидат медицинских наук, так и заведующий отделением, не прерывал конференцию, обращаясь к кому-то конкретно. Это было из ряда вон выходящее событие.