Виктория Вишневская – (Не) родная мама. Она - мой смысл жизни (страница 52)

Только я ошиблась. Разрушила ваш брак, и теперь сама сижу у разбитого корыта, сводя концы с концами. Может, если бы я тогда не накинулась на Пятницкого, всё было бы по‑другому. Может. Но мы уже не узнаем.

Знай только одно: Август был хорошим человеком, любил тебя и не изменял тебе – даже несмотря на мои провокации.

И за ребёнка вашего… прости.

Твоя вечно злобная сестра».

И почти в самом низу – приписка, будто наспех, но всё тем же почерком:

«Эй, Август, если ты всё‑таки прочитал это, разожми челюсти, найди сестру и отдай ей это. Может, ещё не поздно всё исправить».

Внизу ещё и дата. Два месяца назад.

Ещё приложена фотография – на ней мы сидим за столом: маленькие, растрёпанные, смешные. Задуваем свечки на мой день рождения. Тогда она капризничала и тоже хотела задуть. А я была старшей, понимающей, и не возражала.

Слёзы градом стекают по щекам и подбородку, каплями падают на руки, расплываются тёплыми пятнами на коже. Дышать тяжело – будто грудь стянули ремнём.

Вот что значит последний оставшийся близкий в семье. Делала только пакости, ломала, предавала, топтала – но ты всё равно льёшь слёзы по человеку, который испортил тебе жизнь. И ничего не можешь с этим поделать. Никакая злость не помогает. Всё смывает, как водой.

Даже после того, что всплыло наружу.

Август не изменял мне. А я не верила. Все эти годы считала его предателем. Лишила ребёнка отца – не потому что он ушёл, а потому что я сама его вычеркнула. Своими руками.

И снова эти слова в голове, как металлический скрежет по нервам:

«В каком же отчаянии он был, что пошёл на такое?»

Любил, отчаялся, распрощался с рассудком и здравым смыслом…

А поверь я ему тогда… всё было бы по-другому. Только бы Маша не появилась на свет.

Да, об этом нельзя жалеть. Нельзя. Это же ребёнок. Это жизнь. Но по-другому не выходит, а внутри всё равно ломает. Опять слёзы, опять выворачивает наизнанку. Тошнит от ситуации, тошнит от осознания, что её больше нет.

– Арина Михайловна? – доносится голос Альберта с переднего сиденья. – Всё в порядке? Остановиться?

– Нет, – мычу в полголоса и мотаю головой, снова складывая письмо, лишь бы больше не цепляться взглядом за эти строчки. – Поехали в больницу.

Он на секунду теряется, но всё равно перестраивается в другую полосу, меняя путь. Я сжимаю в руках бумагу, и в голову лезет всё подряд, без спроса, без очереди.

Тот день, когда Лена висла на Августе. Как целовала его. Как отправила фотографию – специально, грязно, точно в цель. Как он бежал ко мне в испуге, пока я молилась о здоровье нашего ребёнка. Как клялся, что не изменял. Просил выслушать. Умолял.

Как я ненавидела Лену. Как желала им обоим зла.

И вот теперь один – в больнице, после того как пытался защитить нашу дочь. А сестра…

Не может быть, что её больше нет. Не может. Наверняка она ошиблась в сроках. Наверняка ещё жива. Мы сможем встретиться, поговорить лично. Я скажу ей, какая она дура. А потом… потом обниму. Просто потому что иначе не выдержу.

Так ведь, да?..

С этими мыслями мы доезжаем до больницы. Она и правда недалеко от дома – только дорога сейчас кажется бесконечной.

В тумане дохожу до его палаты. Пальцы немеют, письмо в ладони мокрое и смятое.

Зачем ему это знать? Разве это письмо не для меня? Показать, что теперь верю ему? Попросить прощения? Наверное… Наверное, иначе я просто задохнусь от того, что ношу это внутри.

Решительно открываю дверь.

Пятницкий сидит на кровати с планшетом в руках. Уже работает, несмотря на своё состояние – упрямый, как всегда, будто его можно сломать чем угодно, но не больничной койкой. Он поднимает на меня взгляд и тут же хмурится, увидев моё наверняка опухшее и красное от слёз лицо.

– Арин? – он мгновенно откладывает планшет и подбирается на кровати, кривясь от боли. – Ты чего рыдаешь? С мелкими что-то? Вы же вчера приходили, всё нормально было.

Я молча протягиваю ему растрёпанный лист – бумагу, которую сминала всю дорогу, будто пыталась раздавить правду руками.

– Что это? – он хмурится сильнее, но берёт.

– Лена прислала.

– Лена? – он удивляется не меньше меня. – Вы встречались? Или… ты нашла её контакты?

– Прочти, – прошу его. Сесть не могу, будто ноги забыли, как сгибаться. Стою посреди палаты и нервно заламываю пальцы, ломаю их сама себе, лишь бы чем-то занять руки.

Пятницкий быстро «скачет» взглядом по письму, пробегая от строчки к строчке. И чем дальше он читает, тем тяжелее становится его лицо – каменеет, стягивается.

– Умерла, значит… – доносится от него глухо, почти беззвучно.

И меня снова накрывает: всхлипываю, хотя по пути сюда кое-как удалось задавить истерику. Держалась на злости, на упрямстве, на механике – шаг за шагом, вдох-выдох. А теперь всё расползается, как нитки на разорванной ткани.

– Ясно, – добавляет он через паузу.

– Прости, – это всё, что я могу сказать сквозь ком в горле. Слова цепляются, застревают, не хотят выходить. – Что не верила. И…

Он и сам, кажется, не может переварить прочитанное.

Мои слова неожиданно прерывает дверь – она распахивается резко, без стука. В палату заходит медсестра. Недовольно смотрит на меня, оценивающе, с этим привычным больничным холодком, когда для них ты не человек, а «посетитель, нарушающий порядок».

– Сейчас не часы посещения. Кто вас вообще пустил?

– Не сейчас, – гаркает на неё Август. Голос хриплый, жёсткий, с той командной ноткой, которая не обсуждается.

А я всё равно отступаю на шаг назад. Машинально вытираю слёзы со щёк – размазываю их, делаю только хуже.

– Извини… я пойду. Поговорим как-нибудь потом, – выдавливаю из себя. И, не дожидаясь ответа, вылетаю из палаты, всё ещё прокручивая в голове каждое слово из письма.

Глава 50. Август

– Ты получил сообщение на этот раз? – слышу в трубке приглушённый голос Миши. – Его никто не удалял?

– Да, спасибо, – отвечаю и, не прекращая разговора, собираю вещи по палате. Двигаться активно ещё тяжеловато. – С меня причитается.

Миша коротко хмыкает – так, что сразу ясно: «а как же».

– Впервые меня просят найти место на кладбище.

– Когда ещё такое сделал бы. Опыт, мать его.

В трубке шорох, детский голос. Наверняка опять носится с сыном.

– Кстати… твоё предложение приехать в гости в силе? Думаем с Лёхой отдохнуть перед школой.

Я криво усмехаюсь и окидываю палату взглядом, будто в последний раз проверяю: ничего ли не забыл.

– Немного не вовремя. Отель пока не работает, недельку-две. Как наладим всё – позвоню.

– Случилось что? Помощь нужна?

Я на секунду прикусываю язык. Слишком многое хочется сказать – и слишком многое нельзя по телефону.

– Да потом как-нибудь расскажу, – выпаливаю второпях. – Тут целый боевик. Но уже всё кончилось, в принципе.

– Расскажешь, как встретимся.

– Ага. Ладно, давай… Я выписываюсь с больнички, родные ждут.

– В больничке? – в голосе Миши сразу настороженность.

Он начинает расспрашивать – быстро, по делу. Я отвечаю коротко, уклончиво. Нет, эту историю я расскажу ему лично. Посмотрю, пробьёт ли это его «лицо генерала» или он и правда уже навидался всего.