Виктория Вишневская – (Не) родная мама. Она - мой смысл жизни (страница 42)

– Документы, – чеканю я, с трудом сдерживая злость.

Тут что, все с ума посходили?

– Знал, что ты попросишь, – ухмыляется он, протягивая мне папку, с которой всё это время стоял в обнимку. В его голосе скользит насмешка, а в глазах пляшет злорадный огонёк. – Всё заранее подготовил. Или ты думал, я недельку отдыха взял, чтобы поваляться? Не-е-е, Пятницкий, ты у меня ответишь за всё, что сделал с моим лицом. Дорогушу, так и быть, забирай себе, у вас тут экземпляры поинтереснее найдутся…

Он снова бросает взгляд на Лизу, облизываясь, будто хищник, почуявший добычу. Видно, что ей не по себе. Вся сжимается, но возвращает прежнее самообладание.

– А знаете что, – вдруг произносит она. – Вы оба заслужили, придурки.

И отвернувшись, направляется на выход. Пусть идёт, минус одна головная боль.

– С характером, – фыркает этот болван, не сводя с неё глаз.

– Сильно не радуйся, – чеканю я, с трудом сдерживая злость. – Заповедника здесь не будет.

Что за бред вообще? Никак не могу понять, как он получил на это разрешение. Да и земля здесь в собственности, и я уже договаривался о покупке. Неужели он перекупил их?

– Будет, – самодовольно отвечает он. – На днях завезу сюда первую живность. Уж извини, если от меня сбегут парочку зверей и прибегут к тебе.

– Ты решил меня не сажать, а просто поиздеваться? – в голосе моём сквозит напряжение.

– А ты как думал? Посадить тебя за решётку, добиться Арины… Скучно. А вот испортить тебе жизнь, дождаться, когда твоя бывшая жёнушка сама приползёт ко мне, чтобы я перестал мешать вам… Это куда интереснее.

Быстро отворачиваюсь, лишь бы не смотреть на это отребье. Опять сорвусь. Почему не могу держать себя в руках, когда дело касается моей семьи? Он просто упомянул Арину, мозг сам всё представил, и я пришёл в бешенство.

– Паш, помоги гостю найти выход, – бросаю через плечо, не желая больше видеть этого ублюдка.

– Хорошо, – откликается Паша, делая шаг вперёд. Но, судя по всему, так просто он не даётся.

– Я знаю, где выход, – летит дерзко. – Сам найду. До встречи, Пятницкий. Уверен, она скоро произойдёт.

Глава 43. Арина

Арина

– Как там? – разрезаю тишину вопросом. Не хотела тревожить Пятницкого, но женское любопытство, как всегда, взяло верх.

Я до сих пор в шоке от того, что устроил Аверинцев. Построить заповедник рядом с отелем! Как вообще могла прийти в голову такая мысль? И главное – почему эта земля вообще подходит под заповедник?

Я упрямо цепляюсь за надежду, что всё это обман и провокация и что Август, после двухдневного молчания, наконец меня обрадует.

– Есть какие-то новости?

– Тебе какие? – улыбается он, снимая очки и отодвигая в сторону раздражающие бумажки. У него есть юристы, которые изучают документы, но он всё равно не смог остаться в стороне и просто ждать. Сам, ночами, вгрызался в каждую строчку. – Хорошие или плохие?

– Плохие тоже есть, да?

– Неприятные имеются, – кивает он и вцепляется пальцами в край стола. Как ребёнок, раскачивается на задних ножках стула, задумчиво глядя на кипу бумаг. – Но хорошие тоже есть.

Я вся вытягиваюсь, будто от этого зависит, что он скажет дальше. Навострив уши, сердце начинает колотиться быстрее.

– Во‑первых, заповедник будет не прямо за забором, – немного успокаивает меня. – Жаль, а то я уже думал, как бы продавать билеты на своего рода зоопарк…

– Ты шутишь, что ли? – непроизвольно бью его по плечу.

Он резко опускается на стул и, поморщившись, трёт место удара, словно я не ладонью хлопнула, а молотком приложилась.

– Больно! – наигранно возмущается.

Я поражаюсь его спокойствию. У меня внутри всё горит тревогой, а он умудряется отпускать шуточки, будто мы обсуждаем не угрозу отелю, а погоду на завтра.

– Ладно, ладно. Есть вторая новость. Земля, которую он действительно купил, непригодна для заповедника. Кому-то этот лапоть хорошо заплатил. Думаю, одна проверка всё разрушит. Только…

– Только? – я снова напрягаюсь; в груди всё сжимается, как пружина. Да что ж такое, ну почему всегда есть это «только»?

– Твой Аверинцев не глупый. Я бы его таким не назвал, – он медленно потирает подбородок, глядя куда-то сквозь стол, словно уже просчитывает, где нас могут прижать.

– Он не мой, – протестую я автоматически и тут же ловлю на себе его любопытный взгляд.

Я уже открываю рот, чтобы отбиться ещё одной фразой, как Пятницкий неожиданно поворачивается ко мне на стуле и, пока я стою рядом, обнимает меня за талию. Тянет к себе – резко, уверенно, и прижимается лбом к моим рёбрам, будто так и должно быть, будто мы сто раз так делали.

По телу пробегают мурашки – от его прикосновения, от жара, исходящего от него, от ощущения, что я в ловушке.

Что он делает?

Ответ приходит мгновенно.

Щекотка.

Пятницкий бесцеремонно щекочет меня, и меня накрывает истерический смех – тот самый, беспомощный и унизительный, когда невозможно ни нормально вдохнуть, ни собраться.

Он ведь знает, что я боюсь щекотки!

– Пятницкий! – верещу в полный голос, вырываясь из его хватки.

Да не могу! Он сильный, зараза, и умудряется довести меня до дрожи за пару секунд. Я извиваюсь, пытаюсь выскользнуть, кое-как освобождаюсь. Вся чешусь, задыхаюсь, хватаю воздух ртом, будто меня только что из воды достали. Поднимаю палец вверх, угрожаю, стараясь выглядеть грозно, а не смешно:

– Нельзя. Так. Делать.

– Почему? – спрашивает он хищно, уже поднимаясь из-за стола.

Кажется, просто так он не остановится, да?

Я срываюсь с места – и сразу слышу за спиной такой же стремительный топот.

Да что за догонялки?! Взрослый же человек!

В панике я не знаю, куда спрятаться. Ноги сами несут меня в комнату девочек – они сейчас гуляют на территории отеля с Альбертом. Я влетаю внутрь, как в убежище. Хватаю первую попавшуюся мягкую игрушку, уже тянусь, чтобы кинуть в него, как в щит, но Август тут же ловит меня в свои руки, не оставляя ни малейшего шанса, и продолжает эту истязающую пытку.

Я брыкаюсь, выворачиваюсь, пытаюсь спастись, карабкаюсь на кровать. Выглядит отчаянно и нелепо, но мне плевать.

Стальная хватка на ноге тянет меня обратно. Я цепляюсь за покрывало, пытаюсь оттолкнуть его коленом, но он уже нависает надо мной и одним движением прижимает к кровати – уверенно, тяжело, так, что воздух выходит из лёгких коротким смешком.

Я дышу часто, рвано. Слёзы вот-вот выступят на глазах – то ли от смеха, то ли от того, как быстро веселье превращается в жаркую, опасную близость. Он слишком близко. Слишком тёплый.

Да чёртова щекотка… кто вообще её придумал?!

– Стой-стой, перемирие, пожалуйста! – я вся сжимаюсь, надеясь его остановить. А у самой на лице – дурная, предательская улыбка.

Когда в последний раз было так, что мы дурачились, как дети?

– Стою, – говорит он, даже не запыхавшись.

Конечно. Ему хоть бы что.

– Ты чего творишь? Ты же знаешь, что мне это не нравится!

– Знаю, – снова усмехается. – Но ты была такая напряжённая, что мне резко захотелось тебя расслабить.

– Не получилось! – выпаливаю я, всё ещё тяжело дыша.

Его запах бьёт в нос – тёплый, знакомый, слишком близкий. Я снова ловлю эту порцию аромата, от которого у меня кружится голова и на секунду исчезает вся злость, остаётся только дрожь под кожей.

Мы молчим. Смотрим друг на друга.

Слишком долго. Слишком тихо.

– Так что там насчёт Аверинцева?.. – тихонько спрашиваю я, будто это не вопрос, а попытка спастись, вернуться обратно в реальность.