Виктория Вишневская – (Не) родная мама. Она - мой смысл жизни (страница 25)
– Настя-я-я!
– Маша! – искренне радуются встрече обе девочки, их смех разносится по залу, наполняя его особым светом.
Осталось только нам с Августом закричать «Любава!» и «Алёша!», но я лишь угрюмо отвожу взгляд, наблюдая за девочками. Не смотрю на бывшего мужа, всем своим видом показывая: «Видишь, я не сбежала». Хотя бежать – это то, к чему я привыкла. Много лет назад, и даже сейчас…
Мотаю головой, стараясь отогнать тяжёлые мысли. Отвешиваю Маше комплимент, отмечая, как аккуратно заплетены её косы.
– Это папа делал, – с гордостью отвечает она, чуть ли не хлопая себя по груди.
Я невольно удивлённо смотрю на Пятницкого, немым взглядом спрашивая: «Ты?..»
Он только серьёзно кивает, словно это его самое большое достижение в жизни. В его глазах мелькает гордость, и я не могу сдержать улыбку, представляя, как этот взрослый, высокий, широкоплечий мужчина аккуратно плетёт дочери косички, а потом с удивительной тщательностью создаёт композицию из разноцветных заколок, подбирая оттенки и формы, словно художник, работающий над шедевром. Картина получается настолько забавной и трогательной, что я прыскаю от смеха, не в силах сдержаться.
— Талантливый папа, — впервые за столько дней натянутого общения хвалю Пятницкого, и в голосе моём слышится искренняя теплота.
— Очень! — с жаром заступается за него дочка. — Ой, я забыла! Привет, Арина!
— Привет, привет, — улыбаюсь ей, протягиваю руку. Она уверенно пожимает её, и в этом жесте чувствуется детская открытость и доверие. — Давайте садиться? Мы голодные, как волки.
Особенно Настёна. Она с нетерпением ждёт возможности попробовать ресторанную еду, хотя я часто носила её домой. Но здесь всё по-другому — атмосфера праздника, лёгкий гул голосов, мягкий свет ламп, аромат, доносящийся из кухни. Всё это волнует и завораживает.
Дочка садится напротив Маши, украдкой бросая застенчивые взгляды... на отца. Она явно его опасается, и это разумно, но всё равно не может отвести глаз. В этом дочка пошла в меня — её взгляд цепляется за красивого мужчину, словно магнитом притягивается к его уверенной осанке и спокойной улыбке.
И пусть между нами с ним сейчас маленькая война, я всё равно не могу не признать — он по-прежнему очень привлекателен и нереально красив. Его присутствие ощущается даже на расстоянии, и это немного раздражает, но и волнует одновременно.
К счастью, с Августом мы почти не контактируем — оба заняты тем, чтобы помочь дочкам выбрать блюда. Мы сдержанно обсуждаем меню, подсказываем, советуем, и в этот момент между нами воцаряется хрупкое перемирие.
Когда девочки наконец определяются с заказом, Маша вдруг громко спрашивает:
— Настя, а ты ручки мыла?
— Нет... — испуганно отвечает моя девочка, её глаза становятся круглыми от волнения. — Ручки помыть забыли!
— Пошли помоем! — Маша тут же вскакивает со стула, подбегает к Настёне и крепко берёт её за руку. Они, смеясь и переглядываясь, срываются с места и весело бегут в уборную, оставляя нас с Августом наедине.
Утыкаюсь в меню, стараясь не встречаться с ним взглядом, и сразу провожу между нами черту:
— Хочешь что-то узнать о Насте — спрашивай. Но моих личных дел не касайся.
— А почти шесть лет назад ты была более покладистой. Нежнее, ласковее…
От его слов у меня глаза чуть не вылезают из орбит. Я резко бью меню о стол, поднимаю на него удивлённый взгляд. Неужели он намекает на нашу близость? Сердце неприятно ёкает, по телу пробегает волна раздражения и стыда.
Вижу его самодовольную усмешку и тут же хочется врезать по этому чертовски мужественному лицу.
— Ты правильно подобрал слова — почти шесть лет назад, — холодно бросаю я, с трудом сдерживая эмоции.
— Колючая, — усмехается он.
— Какая есть, — отрезаю я, сжав губы.
Он не сдаётся, продолжает копать:
— Расскажи мне о Насте. Трудно с ней было? Что ты говорила ей, когда она спрашивала, где её папа? Или у неё есть лже-отец?
Я резко выпрямляюсь, рефлекторно.
— Это уже личное, — голос становится твёрдым, почти ледяным.
— Ответь хотя бы на первые два, — не отступает он, и в его голосе слышится странная смесь упрямства и любопытства.
Я на мгновение закрываю глаза, вспоминая те непростые годы.
— Беременность была тяжёлой. Роды тоже. Первый год — туши свет, кидай гранату, — горько усмехаюсь, вспоминая бессонные ночи, слёзы и отчаяние.
Но ни о чём не жалею. Я всегда хотела стать мамой, чтобы начать жить для кого-то, а не для себя. Только я думала, что буду мамой под надёжной скалой в виде Августа. Да только не вышло…
Ни родителей, ни мужа. Помогала только дальняя родственница, у которой и так своих проблем хватало. И то недолго. Было неимоверно тяжело, но мы справились. Как только Настя подросла, мне повезло — она оказалась тихим и спокойным ребёнком.
Пятницкий внимательно слушает, не перебивает.
— Насчёт отца… По легенде его переехала фура с мороженым, — бросаю я, стараясь разрядить обстановку.
— Мороженым?.. — он удивлён, даже немного растерян.
— Надо было как-то подсластить такое известие, — усмехаюсь, и при виде его вытянутого лица не выдерживаю, тихонько смеюсь. — Я шучу. Просто объяснила, что не у всех детей изначально есть папы. Они могут и внезапно появиться. Представляешь, как сглазила… Или предсказала, чёрт возьми.
Он цепляется за мои слова, не упускает ни одной детали:
— То есть, фактически, отец у Насти появиться ещё может?
Я резко встаю из-за стола, давая понять, что разговор окончен.
— Девочек давно нет. Пойду помогу им помыть руки, — бросаю через плечо и быстро направляюсь в сторону уборной, чувствуя, как внутри всё клокочет. Считаю до десяти, пытаясь успокоиться, но мысли всё равно путаются.
Если честно, я думала, будет хуже. Может, это потому, что мы только начали?
Захожу в уборную, и не успеваю сделать и шага по звонкой плитке, как слышу детский голос, эхом отражающийся от холодных кафельных стен:
— Тебе же папа мой понравился?
Ах ты маленький провокатор, Маша.
— Понравился, — легко и уверенно отвечает Настёна, и в её голосе слышится какая-то детская искренность, даже восторг. — А если мама с твоим папой поженятся, мы будем сестрёнками!
У меня чуть ноги не подкашиваются. Даже родная дочь к отцу тянется…
— Надо что-то придумать, — задумчиво говорит Машуля, и я, затаив дыхание, продолжаю подслушивать, чувствуя себя героиней какого-то нелепого спектакля. — О! Урони на мамулю свою сок! Папуля ей свою одежду потом даст! Я так в кино видела!
— Платье жалко. Мамулечка такая красотулечка, — с сомнением отвечает Настя, и в её голосе слышится забота и любовь.
— Папа ей потом другое платье купит. Ещё красивее и дороже! Зато мы будем жить вместе!
Как всё просто у этих детей!
– Хорошо, я попробую! – с энтузиазмом отвечает Настёна.
Насколько же ты хочешь папу, что даже готова на подобные авантюры... Мысль проносится в голове, оставляя после себя лёгкое чувство тревоги и… предвкушения. Я ещё ни разу не участвовала в детских операциях.
И я решительно делаю шаг вперёд.
Я выхожу из уборной, стараясь двигаться как можно тише и незаметнее. Почти бегом возвращаюсь за наш столик.
Август встречает меня удивлённым взглядом, его брови сводятся в переносице.
– А девочки?.. – спрашивает он.
– Сейчас придут, – отвечаю я, аккуратно пододвигая стул к столу, и делаю вид, что ничего необычного не произошло.
И как раз в этот момент за моей спиной раздаётся весёлый, звонкий смех двух маленьких свах.
Глава 28. Арина
– Помыли ручки? – ласково спрашиваю, наблюдая за двумя маленькими заговорщицами, которые, едва услышав мой голос, одновременно радостно отвечают мне и с шумом усаживаются за стол напротив друг друга. Их глаза светятся озорством, они переглядываются, словно обмениваясь какими-то только им понятными секретами.
А я-то знаю, какие у них секреты…
– Папуль, а кушать скоро принесут? Животик очень кушать хочет, – жалобно тянет Машенька, поглаживая свой животик и поднимая на папу огромные, полные надежды глаза. Вот же маленький манипулятор растёт… Но этот взгляд такой трогательный, что у меня самой сердце сжимается – готова броситься на кухню и поторопить поваров. Только вот права у меня на это теперь нет – простая горничная может командовать только шваброй, а не кухней.