Виктория Ветрова – Выкрутасы (страница 8)

Не веря своим ушам, я отнял одеяло от лица и моему взору открылась и без того еще более чудесная картина: крышка стоящей на моей прикроватной тумбочке шкатулки была открыта и из ее волшебного недра лился призрачный голубовато-серебристый свет, осыпающий своими переливающимися искрами всю мою нищую комнатушку со всеми ее полочками и табуретками. Музыка лилась из шкатулки и голубые лучи плясали на стенах и потолке, исполняя какой-то воздушный и магический танец и я, завороженный и совершенно одуревший от увиденного, лежал на кровати, раскрыв рот, и наблюдал за всем этим великолепием, а дальше…

Дальше произошло что-то вообще трудно поддающееся описанию. Из шкатулки, резво и весело, одна за другой начали выпрыгивать совершенно реальные, живые и крохотные (размером всего лишь с большой палец руки), легкие и сверкающие, горящие, как светлячки, ультрамариновые балеринки, одетые, как виллиссы из балета “Жизель”… Толкаясь друг с другом и смеясь своими тоненькими, похожими на звучание мелких колокольчиков, жемчужными голосками, виллиссы отталкивались от края тумбочки и взмывали вверх, паря и кружась в воздухе, как сказочные мотыльки, оставляя в темноте за собой искрящуюся серебряную пыльцу…

Кувыркаясь и взмахивая в воздухе крохотными ручками, виллиссы совершали какие-то немыслимые перемещения по комнате, в то время как их подружки все продолжали и продолжали вылезать из шкатулки, в которую едва ли могла поместиться только одна из них, и когда наконец, мой обалдевший глаз зафиксировал в пространстве над моей кроватью целых сорок восемь ультрамариновых балеринок, они выстроились в причудливую геометрическую фигуру над моим лицом и, синхронно послав мне прелестнейшие и сладчайшие воздушные поцелуи, начали свое волшебное плавное скольжение по воздуху, порхая в необыкновенном по своей красоте и грации танце…

В ту же секунду музыка льющаяся из шкатулки поменяла мотив и стала более громкой и мелодичной, свет сочившийся из нее стал все больше и больше напоминать освещение в театре оперы и балета, и мои крохотные виллиссы принялись летать, танцуя над моей головой, заглядывая мне в глаза, улыбаясь милейшими белоснежными личиками и осыпая меня своей невесомой, похожей на всполохи северного сияния, серебряной пудрой…

И я смотрел, как ребенок впервые попавший в кино, на этих лунных балеринок, похожих на призраков умерших девственниц, на плавные взмахи их тоненьких кукольных ручек, на мерцание блесток на их воздушных юбках, на их неповторимый танец, сотканный из небесных нитей, на невинные улыбки их прелестных детских лиц, и думал о том, какое неведомое счастье обрушилось на меня столь негаданно, а виллиссы все танцевали и танцевали, кружась в серебряном вихре и перебирая малюсенькими ножками в миниатюрных пуантах и каждая из них смотрела на меня с такими неподдельными любовью и нежностью, что мне снова захотелось жить.

А потом балеринки выстроились в один ряд и, порхая слева направо и справа налево, принялись сладко напевать хором:

“Сладостной ночи, дружок дорогой!

Месяц на небе сияет дугой,

Звезды, как слезы, искрятся во мгле,

Жизнь для тебя одного на земле

Станет прекрасной и очень простой,

Сказочной ночи, дружок золотой!”

И чувство неземного, поистине младенческого умиротворения, вдруг спустилось на меня словно по велению высших сил и, улыбаясь счастливой улыбкой и светясь от радости, я почувствовал, как веки мои начинают слипаться от навалившегося на них сна, но все еще продолжая следить за магическим танцем своих виллисс, я напевал себе под нос, что-то неуловимо-неразборчивое до тех пор, пока Морфей окончательно не одолел своего незадачливого подопечного и я не уснул.

Но в самую последнюю секунду, перед тем как мое подсознание окончательно одержало верх над моим сознанием, я отчетливо ощутил, что именно с этого самого дня, с этого самого момента моя жизнь кардинально изменится и все повернется к лучшему.

И будет яркое лимонно-желтое солнце в окне и веселый игривый ветер в приоткрытой форточке, и прогулки по вечерней Москве с разглядыванием фасадов старинных зданий, и дурашливые друзья дразнящие меня “толстопузом” или “пончиком”, или кем-нибудь еще, и пикники на зеленой сочной траве у кого-нибудь на даче и даже совсем взрослые поцелуи с настоящей взаправдашней девушкой, которая меня несомненно полюбит так же сильно, как и я ее, и все будет так хорошо, как никогда раньше не было…

За секунду до засыпания, вслушиваясь в прекрасные голоса виллисс, я вдруг понял, что именно с этого дня начну выздоравливать и совершенно точно уже со следующего утра пойду на поправку и это понимание сделало меня вдруг таким счастливым, каким я не был даже в самые безоблачные годы своего беззаботного детства. И еще я решил, что во что бы то ни стало завтра вечером снова заведу эту чудную музыкальную шкатулку с поющими балеринками, чтобы в очередной раз насладиться их маленьким спектаклем, дарующим мне забвение…

…Все-таки хорошая вещь этот самый “Лахезис”…

Какая же ты все-таки сволочь! Если собрать всех самых гадких и отвратительных людей на свете, ты станешь достойнейшим украшением коллекции гадов, подонков и наглецов, которых только можно найти по всем закоулкам вселенной, если скрести по самым грязным ее сусекам. Никогда не встречала никого более отвратительного, чем ты! Ведь начиная кончиками ногтей, заканчивая кончиками твоей дегенеративной бороды, ты пропитан любовью к самому себе и пренебрежением ко всем остальным настолько сильно, что этим смрадом от тебя веет за километр, приблизительно так же, как после того, как ты выливаешь на себя литр своего любимейшего парфюмчика.

Я ненавижу тебя! Ненавижу, как только можно ненавидеть живое существо, да и неживое тоже! Если бы не моя набожность и нежелание гореть в самой сердцевине ада, то я наверное прокляла бы тебя самыми последними словами и пожелала бы тебе исходить кровавыми язвами, гнойными струпьями, разлагаться на ходу, чтобы от тебя отваливались куски твоей поганой плоти, чтобы на твоей голове не осталось ни единого волоса, а во рту не нашлось бы ни одного зуба, который бы не болел. Но так как во мне все еще остался страх перед гиеной огненной, в которой я рано или поздно окажусь, мне совершенно не хочется приближать свои собственные мучения, ради того, чтобы насладиться пожеланием тебе подобного.

…Как назло в самый последний момент меня заклинило и я поняла, что патроны в обойме кончились, только когда рука предательски затекла, а пистолет оглушил меня своими пустыми бесплодными щелчками и комната, некогда кричащая выстрелами, мгновенно замолкла и онемела, как лишенная голоса Иерихонская труба… Вылупив на свет остекленевшие, будто бы покрытые лаком глаза, я почувствовала, что не могу моргать, веки меня тоже не слушаются, и в следующую секунду дикая боль пронзила мои глазные яблоки, и только навернувшиеся от отчаяния слезы, смогли омыть мои пересохшие радужки, защитив их от гибельного высыхания… Опустив руку, я еще некоторое время постояла в идиотском оцепенении, не в силах соединить один конец мысли с другим, будто бы в моей голове оборвалась некая очень тонкая, но очень важная нить и только когда моя вынужденная кататония закончилась, я, в первую очередь, обратила внимание на свою новую розовую кофточку… Черт! Она была абсолютно испорчена....

Осознание того, что ты сволочь, пришло ко мне не сразу, не в первую секунду нашего с тобой знакомства, когда ты подсел за мой столик в кафе и заговорил со мной вкрадчивым голосом, очень вежливо и почтительно, так как если бы ты обращался к Английской Королеве, а потом, проведя со мной весь вечер и очаровав меня своим превосходным знанием нескольких языков, проводил меня до дома и при прощании поцеловал мне руку, склонившись в уважительном и благоговейном поклоне. И даже не тогда, когда при каждом нашем свидании ты дарил мне по свежей белоснежной розе, обвязанной алой лентой, и читал мне стихи неизвестных авторов, которые выдавал за свои и, зачарованно глядя в небеса, произносил длинные фразы, свидетельствующие о “максимальной степени вовлеченности моей персоны в твои ежедневные мысли”. И даже не тогда, когда ты сорил деньгами направо и налево, чтобы произвести на меня благотворное впечатление, чтобы я раскисла, как подогретое мороженное и стала липнуть к тебе с усердием некоторых взбалмошных малолеток, с которыми ты привык иметь дело. И даже не тогда, когда при всем этом ты с гордостью павлина в брачный период сообщил мне, что скорее пустишь себе пулю в лоб, чем когда-либо женишься. В том числе и на мне.

…Первая мысль, которая посетила мою в миг опустевшую голову, было то, что мир вокруг меня совершенно не соответствует тому странному упорядоченному уюту, который царит в моей душе. Меня потрясла та безумная и отвратительная грязь, царившая вокруг, и этот тошнотворный хаос, затмивший собой все мое жизненное пространство, как только все закончилось… Да и эта дурацкая розовая кофточка! Она стала отвратительно пахнуть, просто смердеть твоими мозгами, так аккуратно разбрызганными по моей груди и образующими собой прелестный ярко-алый узор, который я возненавидела еще сильнее, чем самого тебя, а поэтому, чтобы избежать неминуемого и нестерпимого приступа рвоты, я поспешила стянуть ее с себя и, оставшись только в джинсах и лифчике, только теперь поняла, что все еще держу в руке пистолет…