Виктория Вашингтон – Брат моего парня (страница 41)

Слово ударило, как если бы по рёбрам со всей силы приложились. Я будто на секунду забыла, как дышать.

— Когда? — спросила я так тихо, будто спрашивала не о дате, а о диагнозе.

Коул отвёл взгляд, не отстраняясь, но замыкаясь где-то внутри. Эта тишина между вопросом и ответом была хуже самого ответа.

— Скоро.

Он произнёс это тонко, спокойно, почти буднично. Будто говорил не о том, что исчезнет. Будто это действительно было что-то на уровне погоды — переменная облачность, небольшой ветер, я уезжаю.

Мир в этот момент не рухнул. Он просто… сместился. Словно беседка накренилась, и я вдруг оказалась слишком близко к краю.

Я сидела, не двигаясь, держась за кружку, как за поручень. И лишь одно отчётливо поняла: я не должна была так реагировать. Не имела права. Но удар пришёлся гораздо глубже, чем я ожидала.

— И ты собирался об этом… вообще не говорить?

— У нас ведь нет обязательств, — сказал он мягко, но с какой-то резкой нотой. — Разве я должен отчитываться?

— Нет, — выдохнула я. — Но ты хотя бы мог сказать нормально. А не бросать это между разговором о чае и тишине.

Коул чуть наклонился вперёд, но промолчал.

Голова гудела. В беседке будто стало меньше воздуха.

— Значит… скоро? — повторила я, хотя ответ уже стоял под кожей. Хотелось услышать его ещё раз, чтобы убедиться, что не придумала. Или чтобы мозг успел сформулировать хоть какую-то защиту. Он кивнул.

— Да.

Воздух в беседке стал гуще, будто свет от лампы потускнел.

— И ты потом… вернёшься ведь? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, но он дрогнул всё равно — едва, почти незаметно, но достаточно, чтобы я сама это услышала.

Он даже не задумался. Даже не попытался смягчить.

— Нет.

Его «нет» разрезало пространство между нами, как ножом по ткани — тихо, но с таким холодом, что я буквально ощутила, как внутри что-то сжалось, а потом провалилось куда-то глубже.

Он смотрел прямо, спокойно, как будто говорил о чем-то элементарном — о факте, который не требует обсуждения.

— Ты расстроилась? — спросил он, чуть прищурившись. Он не давил, не провоцировал — просто… видел.

— Нет.

Глупая, мгновенная, безнадёжная ложь.

— Лжёшь.

Слово прозвучало не обвинением — диагнозом.

— Не твоё дело, — выдохнула я, стараясь удержать лицо ровным. Ладони потели. Сердце билось слишком громко, будто пыталось вырваться наружу.

— Рэн… — он наклонился вперёд, упершись локтями в колени. Голос стал ниже, спокойнее, но от этого — только острее. — Если бы тебе было всё равно, ты бы уже ушла.

Я дернулась, резко встала. Стул подо мной чуть скрипнул, кружка в руке качнулась. Чёрт. Даже этот микрожест выдал больше, чем слова.

— Не приписывай мне то, чего нет, — бросила я, глядя куда-то в сторону, лишь бы не встречаться с ним взглядом.

— Я ничего не приписываю. — Он поднялся почти одновременно со мной, будто тень, повторяющая движение. — Я наблюдаю.

— Прекрати.

— Нет.

Его голос был слишком близко. Я не заметила, как расстояние между нами исчезло. Беседка вдруг стала маленькой, воздух — тяжёлым, почти звенящим. Он стоял передо мной, и каждый сантиметр его тела отбрасывал тепло, которое я чувствовала кожей — как будто он не просто приблизился, а вторгся в моё личное пространство с той самой бесцеремонной прямотой, от которой я сходила с ума… и злилась ещё сильнее.

— Я всего лишь сказал правду, — тихо произнёс он, наклоняясь чуть ближе. — Ты не хочешь, чтобы я уезжал.

Эти слова не были насмешкой — ни капли. Они были обнажённой, непрошенной точностью, от которой перехватило дыхание.

— Я… — горло перехватило, и фраза повисла пустой. — Коул, ты думаешь слишком много.

Он едва заметно улыбнулся как человек, который услышал подтверждение тому, что и так знал.

— Только о том, что касается меня, — тихо ответил он.

— Самоуверенный идиот.

— Возможно. — Он шагнул ближе, почти неслышно, и воздух между нами вспыхнул. Его дыхание коснулось моей щеки, и от этого по позвоночнику прошёл горячий ток. — Но идиоту иногда достаточно одного взгляда, чтобы понять, что на самом деле происходит.

Он сказал это мягко, но слова легли тяжело — как будто именно сейчас он видел меня насквозь, глубже, чем следовало. И мне вдруг стало страшно. Настояще страшно — не из-за него, а из-за того, что он оказался прав.

Я молчала. Он — тоже.

Но в этот момент всё внутри меня сдвинулось — чуть, почти незаметно, но необратимо.

31

Ветер шевельнул стенки беседки, но холод до меня почти не доходил — всё перекрывал жар от его тела. Коул стоял слишком близко. Слишком. Словно ещё полшага — и между нами уже не будет воздуха.

Его взгляд скользил по моему лицу, будто изучал не черты, а реакцию — что именно во мне дрожит, что рвётся наружу, что я пытаюсь спрятать под злостью.

— Ты хочешь, чтобы я остался, — повторил он тише, уже не споря, не утверждая, а будто констатируя факт, который мы оба давно знали.

— Перестань… — выдохнула я.

— Скажи «уйди», — произнёс Коул медленно. — И я уйду.

Я не смогла. Горло сжалось, как будто слова там застревали намертво.

Его тень накрыла меня почти полностью. Я чувствовала, как у него поднимается и опускается грудь — мерно, ровно, но внутри этой ровности жила напряжённая, звериная настороженность.

— Ты не скажешь, — тихо добавил он.

— Потому что ты сам всё за меня решаешь, — прошипела я, пытаясь отступить. Хотя бы на сантиметр.

Он шагнул ровно на этот сантиметр вперёд.

— Я ничего не решаю. — Его голос был низким, опасно спокойным. — Я просто отвечаю на то, что ты чувствуешь.

— Ты ничего не знаешь о том, что я чувствую, — вырвалось у меня.

— Правда? — Он подался ближе, так что его лоб почти коснулся моего. — Тогда почему у тебя дыхание сбилось?

У меня словно обожгло грудь изнутри.

Он видел. Он слышал. Он чувствовал каждую ноту моего тела так, будто оно говорило громче слов.

— И почему ты не уходишь? — продолжил он, почти шёпотом. — Почему стоишь так… будто ждёшь, когда я дотронусь?

Мои пальцы дрогнули.

— Ты ошибаешься, — прошептала я.

— Нет. — Он накрыл мою руку своей, медленно, будто давал мне шанс отдёрнуться.

Но я не дёрнулась.

Тепло его ладони прожгло через кожу, и от прикосновения у меня перед глазами чуть потемнело. Мир сузился до одной точки — «он касается меня».