Виктория Вашингтон – Брат моего парня (страница 40)

— А если он не послушает?

— Тогда я уйду сам. Без денег. Без имени.

Он смотрел так искренне, что сердце сжалось.

— У тебя есть ещё шанс доказать и исправить все, Кай. Только один.

— Я не подведу, — прошептал он.

30

Я заметила свет в беседке, когда возвращалась с прогулки — мягкое, тёплое свечение в гуще деревьев. Неяркое, но достаточно, чтобы разглядеть фигуру внутри. Он сидел в тени, как будто не хотел быть замеченным. Но я узнала бы его из любой тьмы.

Коул.

Я замерла. Было поздно. Холод пробирался под свитер, щекотал шею. В голове была каша из мыслей и разговоров, и всё во мне просило тишины. Но ноги, как обычно рядом с ним, не послушались.

Я поднялась по деревянным ступеням. Он сидел, облокотившись на перила, в одной руке держал кружку с чем-то горячим — запах корицы и гвоздики в воздухе. Другой рукой он постукивал пальцами по деревяшке. Мелко, нервно. Но когда я подошла ближе, он перестал.

— Будешь? — спросил он, не поворачиваясь, кивая на термос. — Осталось немного.

Я кивнула. Он налил в кружку, протянул. Наши пальцы соприкоснулись, и от этого прикосновения внутри что-то сжалось. У него были тёплые руки, как всегда. Говорят у альф так всегда. И у Кая тоже. Но я почему-то впервые настолько отчетливо уделила внимание этой детали.

Я села напротив. Несколько секунд молчали. Слышно было, как шуршит ветер в ветках.

Он молчал, а я смотрела на него через кружку, чувствуя, как в груди поднимается что-то неприятное — будто слишком горячий пар ударил внутрь.

— Устал от всех? — спросила я. Не ради разговора. Просто хотелось понять, почему он вообще сидит тут, как будто сам себе наказание выписал.

— От лишнего шума, — ответил он тихо. — Ты тоже от него сбежала.

— Я не сбежала.

— Конечно. Ты просто решила прогуляться в десять вечера по лесу. Абсолютно естественно.

— Коул…

— Ладно. — Он выдохнул присел и откинулся на спинку лавки. — Тебе действительно нужно пространство. Я это понимаю. Иногда.

Мне хотелось бросить в него чем-то тяжелым, хотя бы словом.

— Иногда?

Коул не ответил, но глянул так, что во взгляде читалось “ты слишком сложная, чтобы тебя всегда понимать”.

Это я почувствовала кожей. Это раздражало — почти так же, как то, что он всегда угадывал мои состояния точнее всех.

— Ты хочешь посидеть в тишине, я правильно понимаю? — спросила я, собираясь уже встать.

— Если бы хотел тишины, не предложил бы тебе чай.

Я замерла, удерживая кружку двумя ладонями. Он говорил это ровно — слишком ровно.

— Тогда зачем предложил? — спросила я.

Он повернул голову. Тени на лице сместились, обрисовав линию скул.

— Потому что мы слишком много делаем вид, что не замечаем друг друга.

Слова ударили — бесшумно, но сильно.

Я хотела парировать, но он продолжил:

— Ты всегда приходишь туда, где пытаешься убедить себя, что не хочешь быть. — Какая чушь. — Возможно. — Его губы дрогнули, будто он сдерживал усмешку. — Но ты здесь.

Я отвела взгляд на столешницу, будто дерево могло защитить от слишком точных его слов. Он считывал меня быстрее, чем я успевала выставлять новые стены. И это раздражало сильнее всего.

— Ты сказал, что не хотел тишины, — заметила я. — Тогда чего хотел?

— Иногда проще посидеть в полутемноте, чем среди всей этой… показной общительности. — Он чуть склонил голову, глядя куда-то вбок. — Знаешь, у людей есть странная привычка: притворяться теми, кем их хотят видеть.

— Ты про свою семью, — вырвалось у меня.

Он медленно перевёл взгляд на меня. Словно именно этого и ждал.

— Ты удивительно точно это подметила.

Я дернула плечом. — У всех так. Все пытаются соответствовать чьим-то ожиданиям. Наверное, это привычно для общества.

— Может быть. Особенно когда эти ожидания — диктуют. — Он постучал пальцами по кружке. — И чем громче они звучат, тем меньше воздуха вокруг.

Его голос стал тише. Не мягче — глубже. Так говорят о вещах, которые касаются слишком близко.

— У тебя… громко звучат? — спросила я осторожно. Вопрос звучал глупо, но я очень надеялась, что Коул поймет его правильно.

Он коротко усмехнулся — больше в сторону, чем мне.

— У моей семьи всё всегда звучит громко. Даже молчание.

Мне не пришлось спрашивать, что он имел в виду. Это почувствовалось сразу — как будто тонкая грань между нами дрогнула.

— Они привыкли командовать, — сказала я. — Учитывая их уровень, это… закономерно.

— Логично, да. — Он облокотился на перила. — Но логичность ещё не делает их правыми.

Он усмехнулся — коротко, почти жестко.

— И что они хотят от тебя?

Он посмотрел куда-то в даль, на тёмный лес. Не на меня.

— Чтобы я остался и продолжил всё, что «предназначено». Вписался в привычный им сценарий. Сделал вид, что мне это подходит.

Он говорил не громко, но в каждом слове чувствовалась усталость, сжатая в сталь. Та усталость, которую он даже себе редко признаёт.

— И ты… продолжишь? — спросила я, хотя сама не знала, что именно хотела услышать.

Он замолчал — не потому что искал ответ, а потому что выбирал, говорить ли правду.

А когда заговорил, в голосе не было ни тени сомнения:

— Нет.

Не вызов. Не демонстрация. Просто факт. Сказанный так, что у меня по позвоночнику прошёл холод.

— Я не собираюсь жить по их правилам. Не собираюсь стоять там, где меня ставят. — Он сжал ладонью кружку так, будто удерживал что-то гораздо тяжелее. — У меня есть свои цели. И они… не рядом с ними.

Я подняла взгляд — резко, будто кто-то дёрнул меня за нитку. В его лице не было показушности. Только странная, слишком сильная решимость.

В голове запульсировал один единственный вопрос. Не знаю, как я вообще пришла к нему. Возможно, почувствовала к чему он клонит.

— Для этих… «своих целей» тебе нужно… уехать? — спросила я медленнее, чем хотелось. Слишком осторожно. Как будто боялась подтвердить то, что уже поняла.

Он посмотрел на меня коротко — слишком честно, чтобы я успела отвести глаза.

И просто сказал:

— Да.