Виктория Шваб – Сотворение света (страница 78)

– Разбиться.

Раздевает.

– Ас оренсе.

Зубы покусывают ей бедро.

– Открыть…

Губы Келла остановились у нее между ног, и она изогнулась навстречу, пальцы запутались в темно-рыжих локонах. Где-то в глубине волной поднимался жар. По телу струился пот. Она пылала, дыхание прерывалось, рука стиснула простыни. Внутри что-то нарастало – наверное, магия. Волна вздымалась все выше и выше, и сдерживать ее было нелегко.

– Келл, – простонала она, и его поцелуй стал еще глубже. Лайла затрепетала, и волна, жгучая и неуловимая, прорвала преграду, захлестнула с головой. С губ сорвался то ли вздох, то ли смех, и она бессильно откинулась на простыни, опаленные под ее руками.

Келл поднялся, снова устроился рядом.

– Ну как, понравился урок? – спросил он, с трудом переводя дыхание.

Лайла с усмешкой перекатилась и села на него верхом.

Его глаза широко раскрылись, грудь вздымалась и опадала. Она завела его руки за голову.

– Посмотрим, хорошо ли я его усвоила.

Они лежали на узкой койке, прижавшись друг к другу. Келл обвил ее рукой. Огонь угас, сменившись ровным, приятным теплом. Его рубашка распахнулась. Она водила пальцами по шраму над сердцем, рассеянно обрисовывая круги, пока глаза не начали слипаться.

Лайла понимала, что спать нельзя. Она никогда не спала так – тело к телу.

Всегда спиной к стене, только так.

И всегда – с ножом возле колена.

И всегда одна.

Но вскоре на корабле все стихло. Маленький ялик ласково покачивался на волнах, дыхание Келла было размеренным и тихим, биение его пульса, ощущавшееся кожа к коже, успокаивало. И впервые за много лет – так много, что и не упомнить – Лайла погрузилась в крепкий, мирный, глубокий сон.

– Санкт, – пробормотал Алукард, выплескивая остаток утреннего кофе Айло за борт, – эта гадость сегодня даже хуже, чем обычно.

Джаста что-то крикнула от руля, ее слова унес ветер. Алукард вытер губы и поднял голову, чтобы увидеть, как на горизонте встает силуэт корабля «Бегущие воды».

Сперва невнятный, как призрак, но постепенно все четче различимый.

Когда капитан впервые оказался на борту злосчастного судна Маризо, он ожидал увидеть что-то вроде порта Сейзенрош или лондонского ночного рынка, только на море вместо суши. Но «Ферейс страс» не был похож ни на тот, ни на другой. Это и в самом деле был корабль, вернее, сразу несколько, высившихся на синей глади моря, как верхушка кораллового рифа. Тут и там были протянуты канаты, свисали навесные потолки, превращавшие палубы и мачты во что-то вроде палаточного лагеря. Все это местами обветшало и не подновлялось почти никогда – вместо замены каких-то деталей просто добавлялись новые слои, как на холсте, где одна картина пишется поверх другой.

Но в этом беспорядке была определенная элегантность, в этом хаосе – своеобразный порядок, и впечатление суровости усугублялось тишиной. Никто не перекликался с палубы на палубу. Ветер не доносил обрывков случайных фраз. Вся эта многоярусная конструкция безмолвно покачивалась на волнах – обветшалый плавучий особняк, купающийся в солнечных лучах.

Алукард уже видел владение Маризо – всего два года назад, но все равно, как и тогда, вид «Ферейс страса» поразил его.

Рядом на палубе появилась Бард, облокотилась на поручень – и присвистнула. Ее глаза расширились от такого же почти что благоговейного изумления.

Возле плавучего рынка уже стоял на якоре маленький кораблик. «Призрак» замедлил ход, и Алукард разглядел, как люди Маризо выпроваживают со своего корабля хозяина ялика – худого, как скелет, иссушенного солнцем и ветром.

– Погодите, – упрашивал тот. – Я же заплатил за вход, как положено. Дайте мне еще посмотреть! Я подберу себе что-нибудь другое!

Но моряки, выводившие его под локти, оставались глухи к его мольбам – и наконец без особых церемоний перекинули его через борт. Он пролетел несколько футов и тяжело упал на палубу собственного кораблика, охая от боли.

– Хотите совет? – беззаботно предложил Алукард. – Если Маризо велит вам уходить, просто уходите.

– Не беспокойся, – отозвалась Бард. – Я буду себя хорошо вести.

Прозвучало это неутешительно. Насколько Алукард ее знал, его воровка знала только один способ вести себя хорошо – это обычно заканчивалось несколькими трупами.

Джаста подвела «Призрак» под самый борт «Ферайс страса». Между бортами перекинули доску, ведущую на крытую платформу с единственной деревянной дверью. Джаста пошла первой, за ней – один за другим – двинулись Лайла и Келл, и последним – Алукард. Холланда, после примерно часовых бурных дебатов, было решено оставить на «Призраке» под присмотром Гастры и Леноса.

На белого антари снова на всякий случай надели цепи, но между Келлом и Холландом тем временем воцарилось некое подобие согласия, так что свободу расхаживать по кораблю у него никто не отнимал. Алукард с утра застал его на камбузе – волшебник как ни в чем не бывало сидел за столом и пил, подумать только, чай. Теперь же он стоял на палубе, прислонясь к мачте в тени грота, скрестив руки на груди, насколько это позволяла цепь между наручниками, и смотрел в небо.

– Мы должны постучаться? – с усмешкой спросила Лайла у Алукарда – и, не дожидаясь ответа, стукнула в дверь костяшками пальцев. Дверь распахнулась, и перед пришлецами предстал человек в нарядных белых одеждах. Это поразило гостей сильнее всего остального. Обычно картина жизни на море выдержана в приглушенных тонах – краски выгорают на солнце и блекнут от соли, слишком светлое темнеет от грязи и пота. Но этот человек, встречавших их посреди морской глади в чистом утреннем свете, был одет в сверкавшие молочной белизной штаны и тунику.

На голове он носил что-то среднее между чалмой и шлемом. Убор покрывал его голову и часть лица, оставляя свободной полосу для глаз, а рос, рот и уши тоже были скрыты. Глаза у него были светло-карие, опушенные длинными черными ресницами. Он был красавцем… всегда им оставался.

При виде Алукарда человек в белом покачал головой.

– Снова ты? Разве я не только что от тебя избавился?

– И я тебя рад видеть, Катрос, – весело отозвался капитан.

Взгляд Катроса метнулся от Алукарда к остальным, наскоро оценивая их. Потом он протянул руку ладонью вверх.

– Ваша плата.

Каждый отдал ему приготовленный дар – у Джасты это была металлическая сфера, испещренная отверстиями, которая свистела и шептала сама собой; у Лайлы – серебряные часы; у Келла – монетка из Серого Лондона, а у Алукарда – флакон сонного зелья, который он специально купил в Розенале. Катрос исчез за дверью, и они несколько минут тревожно топтались на платформе в ожидании, пока привратник не появился снова и сделал приглашающий жест.

Келл вошел первым и сразу растворился в сумраке. За ним быстрым беззвучным шагом прошла Бард, потом Джаста – но Катрос преградил ей путь.

– Не в этот раз, – без всякого выражения сообщил он.

Капитанша помрачнела.

– Это еще почему?

Катрос пожал плечами.

– Решение Маризо.

– Но мой дар был хорош!

– Может, и так, – только и ответил он.

Джаста невнятно выругалась – так тихо, что Алукард не разобрал слов. Капитанша и Катрос были примерно одинакового роста, даже с учетом шлема, и Алукард не знал, что будет, если она решит пробить себе путь силой. Однако не сомневался, что ничего хорошего в таком случае их всех не ждет, и вздохнул с облегчением, когда Джаста сердито махнула рукой и отправилась обратно на «Призрак».

Катрос повернулся к нему, и в его глазах отразилась недобрая улыбка.

– И, наконец, Алукард, – он окинул его оценивающим взглядом и наконец позволил: – Можешь войти.

Келл шагнул через порог – и резко остановился.

Он думал, что внутренние помещения корабля будут такими же поразительными, как вид рынка снаружи, а вместо того оказался в каюте не больше той, что была у Алукарда на «Ночном шпиле», только гораздо более захламленной. Шкафы у стен ломились от безделушек, полки – от книг, у стен громоздились огромные сундуки – одни закрытые, другие – нет, а один даже подрагивал, как будто что-то живое пыталось выбраться наружу. Окон тут не было, и можно было ожидать, что тут будет пахнуть затхлостью и плесенью – но нет, воздух был чистым и свежим, и единственным запахом оставался приятный аромат старых книг.

В центре стоял широкий стол, под которым спала, тихо похрапывая, большая белая гончая. Келл даже сперва принял собаку за груду сваленных в беспорядке книг.

А за столом он увидел Маризо.

Короля плавучего рынка, который оказался королевой.

Маризо была старой – старее всех, кого Келл встречал в своей жизни, с кожей темной даже по арнезийским меркам и морщинистой, как кора столетнего дерева. Ее одежда – белоснежная туника с кружевным воротником под горло – была такой же безукоризненно чистой, как и у ее привратника. Длинные серебристые волосы были зачесаны назад, открывая сухое старушечье лицо, и спадали на спину, скрепленные металлической застежкой. Серебро блестело у нее в мочках ушей и на запястьях обеих рук, в одной из которых она держала дары пришедших. Другая ее костлявая рука лежала на серебряном набалдашнике трости.

А на шее у Маризо – вместе с парой-тройкой других серебряных талисманов – висел на цепочке передатчик. Как и говорил Тирен, он был размером с маленький свиток, а по форме – не совсем цилиндр: у него было шесть или восемь граней, точнее с порога Келл не мог разглядеть. В общем, получалось что-то вроде маленькой граненой колонны. Каждая грань была покрыта причудливым орнаментом, а основа суживалась, как у веретена.