Виктория Шваб – Потому что ты любишь ненавидеть меня: 13 злодейских сказок [антология] (страница 28)

Короткий финал, поскольку я устроила Джиму кровавую баню.

Типа завершила все за десять ходов...

– Мат! – объявила я, выпрямляясь в кресле и немного выпячивая грудь.

«Красуясь» – как ты всегда обвиняла меня.

Он засмеялся, и звук этот повалил бы с ног половину наших девчонок, как он повалил меня. Такая неожиданность. Такое глубокое удовольствие.

Потом он нацепил очки и включил улыбку на полную мощность:

– Сыграем еще завтра?

Олень в свете прожекторов. Я смогла только изобразить кивок.

– Отлично, – он поднялся, подцепил книгу с пола и двинулся к тоннелю из полок. Но прежде чем исчезнуть, он оглянулся: – Увидимся завтра, Холмс.

Это было сказано небрежным тоном. Игриво, почти заигрывающе.

И не оставило мне выбора – что ответить.

«Увидимся завтра», – отрезал Мориарти.

«Увидимся завтра, Джим», – сказал бы любой на моем месте.

Так что я изобразила кривую усмешку и заявила:

– Увидимся завтра, Джеймс.

Как только ответ покинул мои губы, я ощутила, что говорю раболепно.

Ничего удивительного, что никто так и не пригласил меня на зимний бал, ведь я не умела – и все еще не умею – флиртовать.

Но, уже покидая меня, Джим рассмеялся. Все тот же удивительный взрыв звука. Понятно, что на этот раз он оказался приглушен стенами из книжек на иностранных языках, но я, Ширли Холмс, заставила его рассмеяться.

Дважды.

После этого мы играли каждый день.

Он становился лучше и лучше. Как и я, наверное.

Особенно долго мы засиживались за доской всю третью неделю октября. Надвигался Хэллоуин, и как-то раз речь у нас зашла о необычайно теплой погоде, что сто

яла за окнами.

– Чудно, – сказал Джим, поглядывая на грязное стекло, за которым царил солнечный день. – На Хэллоуин должно быть холодно, ветрено и чтобы листья летели. Или, по меньшей мере, чтобы хоть немного прохладно...

– Скажи спасибо глобальному потеплению, – я сдвинула пешку на А4. – Серьезно. Привыкнешь к этому. У нас никогда не бывает по-настоящему холодно, и если тебе хочется белого Рождества, то лучше тебе отправиться на север. Даже в декабре тут теплее, чем было, когда мы всей семьей жили в Йоханнесбурге.

Я немножко рисовалась, надеялась, что он спросит о моей южноафриканской маме.

Он спросил – очко мне! – так что я рассказала свою любимую историю про то, как бабуины вломились на кухню моей бабушки, и засрали там все подряд.

– Ничего себе у тебя семейка, – сказал он в качестве комментария, но его лицо, его тон... они были отстраненными, почти печальными.

Я так надеялась, что он наконец заговорит о своей семье, о собственном прошлом, о том, откуда он такой взялся. Правда ли то, что его родители погибли в аварии? Исключали ли его из школы за подделку оценок?

Самый свежий слух был о дяде Джима – якобы тот работал на ЦРУ, пока не допустил утечку секретных материалов, и затем избежал наказания, скрылся от бывших коллег. Да, я раскопала кое-что о Грегори Мориарти, который совершил все это – да, Джин, Гугл творит чудеса – но я не смогла доказать, что он состоит с Джимом в родстве.

А сам он определенно не собирался рассказывать о себе ничего.

Вместо того, чтобы заговорить, он слегка откинул голову и уставился на меня напряженным взглядом, заставившим мои руки вновь задрожать.

Будь я кем-нибудь другим, я бы в ответ изобразила что- то из арсенала флирта. Вспыхнула бы лукавой улыбкой или затрепыхала ресницами, или захихикала как дурочка... ведь парни ведутся на это, правда? Но вместо этого я повела себя так, как никогда не веду в жизни – покраснела и шлепнула коня совершенно не туда, куда собиралась.

– Ты хочешь быть юристом, – сказал он в конце концов, все не отводя взгляда. Пришло время ответного хода, но Джим пока не смотрел на доску, он таращился на меня. – Твоя подруга Джин Ватсон упоминала об этом.

Я поджала губы – это что, он разговаривал с тобой обо мне? Хороший знак, да? Тогда почему ты никогда не рассказывала об этом мне, Джин?

– Нуда... – я пожала плечами. – Я всегда собиралась пойти учиться на юриста. Гарвард, как папа.

– Почему? – тут его глаза вернулись к доске, а ко мне вернулось дыхание. – Неужели ты так страстно интересуешься всякими «в данном случае» и «следовательно»?

– Нет, – я усмехнулась, ощущая, как волна жара ползет по шее. – Если честно... Хочется помогать людям.

– Ты имеешь в виду, что ты хочешь помогать своему бумажнику, – возразил он. – Или может быть, бумажнику твоего отца?

– Ничего подобного, – уперлась я, хотя как только он озвучил свой аргумент, я поняла, что да, не так уж Джим и неправ. – Папа использует закон, чтобы победило правосудие, для тех, кто обвинен несправедливо. И я хотела бы заниматься тем же.

– Но ты наверняка знаешь, что десять тысяч человек каждый год сажают в тюрьму ни за что. Все смотрится так, словно «преступники», находящиеся за решеткой, как раз и обвинены несправедливо.

– Да ладно тебе! – я наклонилась вперед. – А что насчет тех, кто сидит за дело? Насчет людей, которым на самом деле требуется помощь, и только от юриста зависит, что с ними будет?

– Пожалуйста, Холмс, – он состроил хмурую, полную разочарования гримасу. – Никогда все не бывает так просто, ага?

Если бы я увидела подобное выражение на лице отца, то мгновенно вздрогнула бы. Обнаружь я его на физиономии мисс Адлер, директрисы или еще кого-нибудь, я бы ощетинилась, поджав хвост.

И честно, если бы за несколько минут до этого ты спросила меня, как я отреагирую на разочарование Джима Мориарти, то я бы честно сказала, что сожмусь в комочек. Имеется в виду, ведь он мне так нравится... Но вместо этого я ощутила, как жар поднимается у меня в животе, а пальцы стискивают слона так, что костяшки начинают белеть.

А он продолжил:

– Большинство ворует или убивает или продает наркотики не потому, что им этого хочется, Холмс, или потому, что им так уж нравится быть «плохими парнями». Нет, они делают это по той причине, что в их жизни нет другого выхода, нет выбора. В отличие от нас с тобой, они не могут просто ходить сквозь стены.

– «Ходить сквозь стены?» – крепче сжать, еще крепче. – Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что тебе очень повезло, учитывая, где ты сейчас находишься, – неожиданно он вскочил на ноги, кресло, заскрипев, резко отъехало в сторону. – Подожди, – три длинных шага, и он сгинул в лабиринте громоздящихся книжных полок.

И некоторое время я просто сидела там, полная непонятной злости.

Я хотела ударить его, или разломать слона на половинки. Никто и никогда. Никогда и никто не говорил мне, что юрист – это неудачный жизненный выбор в плане построения карьеры. И не обвинял в том, что я хочу встать на этот путь ради денег.

Джим вернулся через минуту.

– Вот, – и он бросил книгу мне на колени: надорванный переплет, чуть больше ладони и едва толще.

Габриэль Гарсия Маркес. «Хроники объявленной смерти». Перевод на английский.

– Прочитай ее, – приказал Джим. – И скажи мне, кто там виноват в конце концов. Скажи мне, кого ты, как юрист, считаешь возможным обвинить.

– И должна ли я написать заключение по делу на пяти страницах, профессор Мориарти? – съязвила я, переставляя пешку на НЗ. – Или я буду сдавать тест завтра?

Он вздохнул и откинулся в кресле:

– Ты не обязана это читать. Я просто подумал... Это хорошая книга. Правда.

Я не ответила, хотя понимала, что угрюмое молчание выглядит ребячеством. Совершенно иррациональное поведение.

Да, я могу быть «шершавой», Джин. Но ты прекрасно знаешь, что я держу себя в узде. Я делаю ошибки, когда я вне себя, а ошибки –- это то, чего не может позволить себе отпрыск Вильяма Холмса.

Я двинула пешку на Е5 – ход настолько бессмысленный, насколько можно представить. Но просто в один момент игра вовсе перестала меня интересовать, и уже через пятнадцать ходов Джим объявил:

– Шах.

Прошла минута, и за это время я только лишила моего короля последней защиты. Так что когда он прикончил меня с «Мат, Холмс!», я могла лишь свирепо таращиться на него.

Помнишь ту ночь, когда ты проснулась от моего плача?

Я сказала тебе, что читаю очень грустную книгу, и это на самом деле было ложью. Нет, «Хроники объявленной смерти» не вызвали во мне сильной печали, это чувство родила моя попытка осознать, кого обвинить в убийстве: того, кто его совершил, или всех жителей деревни, которые знали, но ничего не сделали, чтобы предотвратить.